Отзывы на книги автора «Иван Шмелев»

Да, я умею подбирать правильное время для чтения тематических книг) Но именно в этот момент мне очень захотелось прочитать этот сборник. Почему-то я почти интуитивно чувствовала, что этот сборник не совсем радостный и праздничный.

Перед нами 21 рождественский рассказ. В сознании современного человека Рождество связано только с радостями и весельем. Однако практически все рассказы и повести, которые приведены в этом сборнике, не совсем такие. В одних историях ребёнок чувствует тотальное одиночество, другие дети находятся в бедственном положении, или же, что меня тронуло очень сильно, маленькая девочка серьёзно больна. Да, обычно детей и даже взрослых настигает чудо, но всё равно сохраняет флёр грусти и тоски.

Этот сборник скорее не про праздничное настроение и радость, а про необходимость задуматься о чуде, горе, стремлении творить добро и вере. Эти истории точно стоит прочитать, но, возможно, не под Новый год, а именно под Рождество. Они помогут пропитаться атмосферой именно христианского чуда, а не привычной нам магии и волшебства Нового года.

Не знаю кто еще из писателей способен так проникать в душу. В душу героя, в душу читателя. Показать человека, будить человеческое. Автор говорит героем, герой способен заставить читательское сердце сжаться. Это не сентиментальное давление на жалость, хотя я считаю, что способность испытывать и вызывать жалость основной элемент загадочной русской души. Шмелев очень русский автор. Потому что:
он верит в Бога, он духовен; для него это не предмет метаний, поиска, разочарований и обретений; он верит, следует убеждениям и точка.
он русский человек, у него не было французских или английских нянек, его семья не владела крепостными, не дворянин; он из буржуазной среды -из купечества, среды возникшей вследствие здоровой эволюции общества; при этом он прекрасно образован и хорошо воспитан, вопреки мнению, что купечество это толстопузный сброд.
он был предан забвению как певец того русского, что надлежало очернить и забыть;
он нравственно консервативен, но не ханжа.
его русский язык играет всеми оттенками, его герои принадлежат разным слоям общества и имеют разное воспитание и образование; некоторые никакого не имеют, но при этом они настоящие герои.
он пишет о русских людях начала 20-го века; никого не судит потому что скромен, и потому что судить это грех; при этом честно пишет.
он пишет о России начала 20-го века; не важно как он относится к событиям, считает ли их правильными или нет; он констатирует факты.

В этом произведении он рассказывает от лица трудового человека. Официанта с долгим стажем работы в дорогом ресторане. Сегодня такой ресторан назвали бы клубом для випперсон. Что значит быть маленьким человеком? Обслугой? Что из себя представляют випперсоны? Можно отправиться в путешествие и узнать. От Шмелева, от его ранимого, безобидного героя. В зарубежной литературе часто встретишь слово "кельнер". Трудовой человек в веселом месте. Но ничего унизительного в такой профессии нет. Тут же - работа на износ и помимо набора профессиональных компетенций - норма раболепия. Но опять таки, все не просто. Наш герой человек со светлой душой. И вот уже не раболепие, а смирение. Русское "так надо". Можно рассуждать, конечно, вот поэтому буржуев и били. Потому что хороших людей обижали. К тому же, это чуть ли не единственная вещь у автора, которую экранизировали в советское время. Но я не стала бы сводить все к классовому знаменателю. Классовое равенство, как лекарство, все равно не вылечило русские болезни унижения и барства.

Но не только про работу в ресторане рассказывает герой. Он глава семьи. Трудился не жалея живота своего всю жизнь и дал детям хорошее образование. Считается, что дать возможность детям учиться, вырваться из среды это благо. Да и разве поспоришь с этим? Вот и наш герой все сделал, что бы дети вырвались в иную жизнь. Они вырвались. Но разве об этом он мечтал? Вечная драма взаимоотношений отцов и детей. Кто кому должен, должен ли? Тянет на эту тему порассуждать, но автор подводит не к практичным рассуждениям. А к умиротворению. И смирению. Нет, это не мазохизм, и не идиотизм. Это мудрость.

Не потерять себя - почти непосильная задача, когда вокруг рушится уютный и привычный мир. В книге речь идёт о семье московского доктора, от которой осталась только дочь Катичка и её старая няня Дарья Сергеевна. Повествование ведётся от имени няни, и это самый большой недостаток романа - для меня лично. Текст пестрит просторечными выражениями, искажёнными словами, и - всё понимаю - это как бы должно сделать его проникновенно-аутентичным, а сделало, опять же, для меня лично, трудным для восприятия. Вот, к примеру, несколько абзацев:

Как же-с, очень хорошо помню, в платье вы в самоновом были, рукава по сех пор, и такие вы счастливые были, барыня… и вдруг мне пять рублей золотой и подарили, ни за что! И Аграфене Семеновне золотой тоже выкинули, – сказали, что много наиграли. И красивые же вы были… прямо как купидомчик!

А там жизнь такая оглашенная – и расстроиться время нет: и к нам народ, и в телефоны звонят, и приглашения всякие, и так шмыжут шмыгалы, чисто голодные собаки рыщут, урвать бы как.

Суть сюжета: революция, гражданская война, путь из родной Москвы в далёкую Америку. Потери, голод, страдания. И всё это служит фоном истории любви Катички и Васеньки Коврова - мильёнщика (вот, прям нянюшкиным тоном начала=D), белогвардейца, а в Америке - анженера иликтрического. Катя - странная девушка, экзальтированная (по моде Серебряного века?), импульсивная, моментами совершенно непонятная, даже собственную няню пугающая:

«Обноски донашивать?!. – записочку-то ей графыня – «получите мои обноски»? – про Васеньку, будто, намекнула, – чашечки подавать? грек грозится?! Довольно, сыты! Чего ты ревешь, дура? – а я напугалась – заплакала, – теперь смеяться будем! Никому не покорюсь, мне будут покоряться!..»

Она ещё в Москве училась "на теятрах", потом стала звездой кино. Мужчины для неё - ступеньки под ногами, не более. Няня всё переживала, что оступится где-нибудь её куколка,но нет, обошлось.

А у них случаи бывали: за богачей и замуж вылетали, и так, в беззаконный брак, на подержание, карактер как дозволяет.

"Карактер" не позволил Катичке пойти в содержанки, а от Васеньки она требует безоговорочной верности, подозревая его в связи с одной, ныне уже покойной, графиней. Надо сказать, что Ковров, при всей своей любви, как-то не сильно пытается её найти уже в Америке, и когда это более-менее случайно происходит, говорит:

«Ах, няня-няня… лучше бы мне не видать Катерину Костинтиновну, спокойней. Все будто кончилось, а вот…» – губы закусил, гру-устный стал.

Так что пришлось няне брать всё в свои старческие руки и разруливать ситуацию, чтобы они уж наконец поняли, что эта натянутая струна между ними и есть любовь. А главная причина решительности няни, которой даже пришлось возвращаться в Париж, чтобы выяснить все обстоятельства, было, как я понимаю, то, что

много она так с ним, крутила: то притянет, то швырнет.

В отличие от Иван Шмелёв - Лето Господне книга произвела неприятное впечатление. Не только большевики тут нехорошие, это-то как раз нормально в эмигрантской прозе, но основная масса действующих лиц - очень так себе, мягко говоря...

Да что, барыня, – благородный! Был благородный, а теперь чучел огородный, совести-то нет.

Цитата:

Впечатление: несколько дней «до»… до того, как я наткнулась на эту книгу, я как раз подумала, как я хочу съездить на Валаам, тем более желанное так близко. И ещё коллега на работе имеет дачу неподалёку от деланного мною места и как-то упомянула об этом.
Меня скорее поразила тематика запроса: выбрать в качестве медового месяца место, стиль нетипичное для этого-шокирует в сегодняшних реалиях. Я бы точно так не смогла.
И сам рассказ очень пропитан православными деталями и названиями, если человек не близок к Православию, думаю книга его не увлечет.
Но это мое мнение. Для меня рассказ был интересен в рамках игры и места, которое я хочу посетить.

О чем книга: Молодая супружеская пара в качестве медового месяца выбрала посещение святой земли-Валаам. За небольшой рассказ, автор погружает читателя не только в неописуемо-красивую природу места, но и духовную, ненавязчивая жизнь людей на территории. Так же через единичные истории и моменты автор показывает насколько небезгрешен человек живущий.

Читать/не читать: читать в общем потоке

Незабываемые ощущения у меня от слога Шмелёва. А эта книга — особенная, потому что талант пишет о таланте. Но не только. О чуде. Стиль автора непревзойденный — для меня. И суть тоже. Чистота, свет в каждом слове, в каждой букве, несмотря на нелегкий рассказ.
И еще я ошиблась в прогнозе финала! (а это у меня редко бывает с художественными книгами, почему я их и стала меньше читать — уж очень раздражают очевидные ружья, развешенные авторами по всем стенам. Нет, не так выразилась. Уж очень раздражаюсь от самой себя за то, что не могу абстрагироваться от авторских фарватеров, размеченных флажками для загона читателей в нужное русло).
А если именно о содержании «Неупиваемой чаши» говорить — то в который раз поражаюсь, насколько человеческие мерки счастья отличаются от Божественных. Что человеку вожделенно, то перед Богом не ценно. У Шмелёва это видно прекрасно — пожалуй, как ни у кого другого.

Незабываемые ощущения у меня от слога Шмелёва. А эта книга — особенная, потому что талант пишет о таланте. Но не только. О чуде. Стиль автора непревзойденный — для меня. И суть тоже. Чистота, свет в каждом слове, в каждой букве, несмотря на нелегкий рассказ.
И еще я ошиблась в прогнозе финала! (а это у меня редко бывает с художественными книгами, почему я их и стала меньше читать — уж очень раздражают очевидные ружья, развешенные авторами по всем стенам. Нет, не так выразилась. Уж очень раздражаюсь от самой себя за то, что не могу абстрагироваться от авторских фарватеров, размеченных флажками для загона читателей в нужное русло).
А если именно о содержании «Неупиваемой чаши» говорить — то в который раз поражаюсь, насколько человеческие мерки счастья отличаются от Божественных. Что человеку вожделенно, то перед Богом не ценно. У Шмелёва это видно прекрасно — пожалуй, как ни у кого другого.

А вам бывает совестно ставить низкие оценки классическим произведениям? Мне, обнаружь я свое неприятие при чтении знаменитой и всеми расхваленной книги, становится как-то не по себе. Возможно, я не понимаю что-то. Вполне может статься, ума или чувства внутреннего не хватает, чтобы проникнуться. Писатель, классик признанный, старался, душу себе рвал, а я зеваю, ничего мне не хочется.

Но нынче мне не совестно, вот нисколько. Писатель Иван Шмелев неприятен мне, более того – я чувствую, что он враждебен мне, и мне хочется от него заслониться. Начиная читать «Солнце мертвых», я ничего о нем не знала. И вот черт меня дернул после трех-четырех глав книги лезть в интернет с интересом, как же прожил жизнь сей Иван Шмелев. Прочитай я его биографию раньше, книгу бы его в руки не взяла – уж больно я брезгливая. Но дочитать, дочитать же нужно, раз взялась!..

«Гордые вожди масс, воссядете вы на костях их с убийцами и ворами и, пожирая остатки прошлого, назоветесь вождями мертвых».

Лгут аннотации, обещающие читателю «одну из самых трагичных и в то же время поэтичных книг в мировой литературе XX века». Трагизм и поэтичность предполагают вовлеченность, а сама книга усиленно сопротивляется, и читать ее невыносимо вовсе не из-за «страшных» сцен (их максимум две на весь текст, и то Шолохов выше на все туловище), а из-за затянутости повествования.

Книга, по сути, – это сборник разрозненных баек о каких-то лишенных индивидуальности людях. Есть, конечно, главный герой, но он так же безлик. Кто таков? Что в прошлом было? Мечты были? Близкие были? Как в Крыму оказался? Откуда хозяйство?.. Шмелев пренебрегает раскрытием главного героя. Это какой-то мужчина. Возраст? Имя? Характер?.. Зачем? Но как, извините, можно сочувствовать картонке? Как можно сопереживать персонажу, о котором вы так ничего и не узнаете?

И вот этот плоский герой с шаблонными мыслями посещает различные локации и болтает со случайными NPC. Шмелев хотел так добиться «объема» (и свою книгу назвал «эпопеей», что показывает его амбиции), но в итоге у него нет ни одного цельного персонажа. Герои у Шмелева появляются либо с жалобами на голод, либо с проклятиями в адрес новой власти. А потом они благополучно исчезают, растворяются, словно их и не было. Спрашивается, как им можно сопереживать? С таким же успехом писатель может писать книгу о войне без внимания к участникам событий, споря с классической военной прозой (советской и иностранной). «…А зори здесь тихие», в которых место девчонок займут лишенные чувств юниты из компьютерной игры – как вам?

Есть и откровенно странные моменты. Скажем, главный герой голодает, но при этом имеет живность. Да и вообще как-то много скота в книге, и это в худшие для Крыма годы, каждый второй – с коровой, с козой, с овцами, с курицами и индюшками. Я, житель городской, вот не представляю, как можно голодать, имея хозяйство. В Ленинграде в свое время даже крыс ели, и за счастье это было.

«– Люди теряют честность! Это был самый правоверный татарин. А вчера резал барашка и не дал даже головку…
Потом сообщает об ужасном человеке:
– Дядя Андрей… этот ужасный! Выпустил поросенка в сад, и вся наша картошка взрыта».

Есть и отвратительные моменты с главным героем. Скажем, у героя курицу убили, но съесть ее еще можно, мясо все-таки. Герой подбирает свою курицу и идет ее хоронить. В это время:

«Трещит плетень, глядит из-за плетня Яшка.
– Так лучше бы мне отдали!
Он прав, пожалуй. Не все ли равно теперь: земля или брюхо Яшки? Земля – лучше, земля покоит.
Я вижу его глаза, заглядывающие под камень. Идущие глаза. Когда стемнеет, я выну ее и схороню в Виноградной балке».

После такого верить Шмелеву с его сетованиями на голод не хочется. Мясо они закапывают… Боюсь вообразить, как бы он блокаду описывал. Вообще создается впечатление, что сам Шмелев голода в глаза не видел. Голод – это не отсутствие трехразового питания, знаете ли. Голод – это когда от недоедания еле ноги волочишь, потому что слабость и голова кружится; когда сил нет не то что на разговоры, а даже на мысли. А у Шмелева все здоровы, бодры, откуда-то силы по окрестностям гулять, по деревьям лазать. А если умирают, так вне текста, без подробностей.

Что касается идеологической части, то все у Шмелева, извините, топорно. И не странно, что он потом стал фашистом, работал в прогерманской газете и получал хорошие деньги, и это в разгар Второй мировой, сидя в оккупированной Франции. Высказывания автора:

«30.VI.41. Я так озарен событием 22.VI, великим подвигом Рыцаря, поднявшего меч на Дьявола. Верю крепко, что крепкие узы братства отныне свяжут оба великих народа. Великие страдания очищают и возносят. Господи, как бьётся сердце моё, радостью несказанной…»

«Ведь вчера был день… преп. Сергия Радонежского России покровителя. Я ждал… Я не обманулся сердцем, Преподобный отозвался... Я услыхал фанфары, барабан - в 2 ч. 30 мин., - специальное коммюнике: прорван фронт дьявола, под Вязьмой, перед Москвой, армии окружены... идёт разделка, Преподобный в вотчину свою вступает. Божье творится не нашими путями, а Его, - невнятными для нас».

Если вы не поняли: нацисты у него – герои и с ними Сережа Радонежский, и жаль, что они не всех коммуняк противных поубивали. Зачем это, спросите?

Дело в том, что данная книга Шмелева на удивление тоталитарна. У Шмелева всего одна тропа – и она правильная. Свою правду он вбивает, словно молотком работает. Это вам, знаете ли, не Шолохов, у которого все виноваты и все жертвы. Шмелев еще любит обращаться к читателю с презрением, злобно тычет того носом в «жуть» и приговаривает: «Вот, полюбуйся! Ты-то счастлив, сыт, и гореть тебе в адском пламени!» Нет иной точки зрения, нет объяснения, логики происходящего. Нет рефлексии в духе: «А почему случилась революция?» У Шмелева в голове какая-то мифическая солнечная Россия, искренняя и добрая, с золотыми куполами, летными купаниями. Катайся на санках, ужинай в ресторанах, поезжай в Европу по первому желанию. И тут в этот удивительный мир ворвались какие-то неумытые орки, чего-то стали требовать. И главное (грех в глазах Шмелева) – отказались умирать за царя на полях Первой мировой! Ах, позорники! Жизни свои жалеют! Нет бы воевать и работать, а в остальное время бить поклоны в церкви. А они бунтовать стали, голод нам устроили, с «белыми» разругались!

Именно потому, что я отрицательно отношусь к любым перегибам, в т.ч. советским, я не могу принять точку зрения Шмелева. Тем более его «гуманизм» в разоблачении жестокости «красных» потом не помешал ему поддержать жестокость «коричневых». Странно-то, получается, г-н автор. Прекрасно рассудили: когда меня бьют, я кричу о несправедливости, а коли бью я, то все по чести, правильно и нравственно. Ага, ага. Лицемер вы, батенька. Почитаешь вас и похожих на вас – и поймешь внезапно, отчего Ленин интеллигенцию терпеть не мог. Вот за это желание хорошо устроиться при любой власти и злобу, вашу злобу – если не получается. Ну да бог с вами.

перечитывая Шмелева, хочется воскликнуть: «Не узнаю тебя, Россия».
Георгий Адамович

Как же богат русский язык! Сколько в нём слов ярких, метких, вскрывающих самую суть. Вот замечательное слово «купчик». Не «купец», в котором чувствуется что-то мощное, основательное, а именно купчик: мелкий, суетливый.
Когда я читаю Шмелёва, в голове у меня постоянно вертится это слово. Вроде пишет Шмелёв о просторах, о святости, о русской душе, а выходит как-то тускло, глухо и невыносимо приторно. Золото его какое-то сусальное. Монастырь какой-то игрушечный. Озеро – словно краской на листе бумаги намалёванное. Всё ненастоящее, придуманное – и картинки, и чувства.
По тексту Шмелёва скользишь, как по ровной водной глади. Героев не видишь, картины не видишь, всё мелькает, как в калейдоскопе, вроде красиво, а ничего не запоминается.
Ещё это похоже на фильм про императора Павла I. Он там сидит и играет в солдатиков. Взрослый дядька. У всех, конечно, свои увлечения, но мир Шмелёва, как эти солдатики, маленький, придуманный. И автор сидит посреди этого несуществующего мира и твердит: «Это Россия! Это Россия!»
Я очень люблю живопись Кустодиева и образ России, который он создаёт: красочный, звонкий, весёлый, молодцеватый. Но у Кустодиева бездна юмора, он сам над своим лубочным миром посмеивается, от того вот этого ощущения душности и сахарности не возникает. А тут – лубок лубком, а выдаётся за правду. Больше всего этот плоский мир похож на пафосные творения академика Глазунова. А я его терпеть не могу.

Жизнеутверждающая, а в трудные и унылые периоды лечащая книга. Это воспоминание себя самого в детстве: мальчонки-москвича, который сначала долго просился, чтобы взяли богомольником, потом, будучи отпущенным отцом, шел пешком вместе с воспитателем, соседями и работниками, а потом сподобился и помолиться в Троице-Сергиевой Лавре.
История источает счастье, и не осознанное взрослое, а детское, которое заключается в безмятежном существовании среди людей, в родной и нужной зависимости от них, в необъятности времени впереди, в простоте, в кровной вере. Такое бывает только в детстве и проглядывает в великом множестве детских же наблюдений — все расписано до крошечных деталей и мелодично. «Сено гуще каши», «пьем чай на траве, в цветах. Пчелки валятся в кипяток — столько их! От сарая длиннее тень», «занавеска пузырится на окне»… Можно цитатами всю книгу переписать, да и то мало будет, потому что снаружи, как это бывает со всеми хорошими вещами, книга меньше, чем изнутри.
Много-много запахов, вкусов, чудных названий, вкрапленных историй, и все это с уменьшительными суффиксами, которые в таком количестве где угодно смотрелись бы назойливо, но только не в этой книге. Тут гармония. Никакого зла. Но это и никакой и не елей, как кто-то может подумать, тут есть и страхи, и трудности — все, что в жизни, то и здесь.
Характеров тоже много: одно описание недовольного человека каково! И дьякона, и отцов квасника и хлебника, и попутчиков-паломников, и игрушечника, и монахов, и старца, и отца, и «осман-паши» и особенно Горкина.
Механизмы возникновения разных слухов так шкодно нарисованы, что без улыбки не обойтись.
Читала «Богомолье» в автобусе и проехала мимо своей остановки. Настолько заразительно это счастье видеть жизнь детскими глазами, что его никак нельзя было отложить.

Первое правило отличного лакея: быть почти незаметным.

Мягкие ковры застилают зал. Ослепительные люстры подчеркивают роскошь ресторанного убранства. Приятная ненавязчивость музыки ласкает слух. Гости приходят расслабиться и отдохнуть. К чему им мельтешение чужого лица, к чему им забивать головы о том, что рядом с ними, раболепствуя, снует взад и вперед та же плоть и кровь, та же душа, может, более возвышенная, то же тело, может, более израненное...
Совершенно особенное ответвление русской литературы - истории маленьких людей, в разных формах и вариациях, встречаются так часто. Отчего? Может быть, от удобства. Прибегая к выражению глубокого, необъятного, через слова и поступки людей малых, незаметных, можно воздействовать на читателя гипнотически. Сопереживать, чувствовать сопричастность - какая-то русская характерная черта. Нам бы выстрадать, и через страдание поймем и примем.

Все это к вопросу о "широкой русской душе"? Не знаю. Но скажу, что каждый из "маленьких" людей прочно оседает на каком-то пограничном, подсознательном уровне. Вот идешь вместе с ним по метели до небольшой квартирки, снег так и валит за пазуху, а радуешься, что живой, что ноги носят. Многого не надо - вон, свет в родном оконце, - и то отрада после трудового дня. А коли что плохое случится - так в шикарном ресторане служим-с, там люди видные, помогут, ведь как не помочь?

Второе правило отличного лакея: быть практически незаметным.

Господа приходят и уходят, и при всей их напыщенной важности и беспечном разбрасывании денег невозможно оставаться слепым к их несуразности и порочности. Они-то, вестимо, господа, но, как мы успеем убедиться, господа не всегда равняется людям.
И когда приходит беда, а за одной - другая, было бы очень кстати себя распустить.
Но он - только слуга, и слуга превосходный. Кто из гостей станет думать о том, что у слуги есть какие-то чувства?
А он, может быть, от боли и скорби выть хочет. В руках тарелки дрожат. Разобьет. А лицо каменное. Вот и скорбь лакейская.

Замечательное произведение. Тонкое и печальное.
В мире, где так почитается быть выделяющимся, были и есть люди, удел которых - растворяться в угоду остальным. (К слову, предлагаю понимать утверждение применимо не только к слугам...)
Но если человек будет действительно хорош в своей незаметности, как ему выживать в реалиях осязаемого горя?

И вся-то жизнь моя - как услужение на чужих пирах... И вся-то жизнь - как один ресторан. Словно пируют кругом изо дня в день, а ты мотаешься с блюдами и подносами и смотришь за поглощением напитков и еды.

Третье правило отличного лакея: быть...
Незаметным.

Хороший лакей - редкость, и большой труд надо приложить, чтобы из обыкновенного человека лакея сделать по всем статьям, потому что обыкновенный человек по природе своей приспособлен для натурального дела и имеет свой обыкновенный вид, как всякий обыкновенный человек. А лакей - он весь в услугу должен обратиться, и так, что в нем уж ничего сверх этого на виду не остается.