3

Когда Белякова погрузили в полицейский УАЗик, Платонов ещё постоял на пандусе приёмного отделения, глядя вслед удаляющимся огням. В халате было зябко, но заходить он не торопился.

На четвёртом этаже горели окна ординаторской терапии. Где-то там Полина Аркадьевна пила кофе и писала истории. Возможно, временами поглядывала на дверь в ожидании дежурного хирурга. Возможно, даже задумчиво покусывала кончик шариковой ручки. Почему-то Виктор видел всё это именно так – и улыбнулся своим представлениям о ней.

– Виктор Сергеевич, помнишь, что случилось однажды вот такой же ночью, когда ты чересчур много думал на работе о женщинах? – спросил он сам себя. – Хочешь наступить на те же грабли?

На грабли не хотелось. Но вполне объяснимый с точки зрения биохимии гормональный фон упорно старался Платонова к этим граблям максимально приблизить.

За спиной скрипнула дверь, и наружу выглянула Эльвира.

– Вы здесь ещё? – удивлённо спросила она. – Идите спать, Виктор Сергеевич.

– Надо историю Беляковой написать, – покачал головой Платонов. – Или хотя бы лист назначений. Историю можно и утром.

– Так идите, чего мёрзнете? Я бы уже на лопату все закрыла, – укоризненно пробурчала Эльвира и распахнула дверь пошире, приглашая Виктора внутрь. Платонов посмотрел на окна четвёртого этажа и вернулся в приёмное отделение. Медсестра громыхнула гигантским шпингалетом, выключила свет, проверила, как снаружи светит на подъездные пути яркий прожектор, и ушла в свою комнатку.

Виктор застыл посредине просторного фойе, где в углах стояли большие стеклянные шкафы с дипломами, кубками и фотографиями в рамках. Больница частенько получала благодарности от своего высокого руководства и старалась все это не прятать, а поместить на видное место, поближе к поступающим пациентам. Как будто от этого их боль и страхи должны были куда-то исчезнуть…

Охранник возле турникета смотрел маленький телевизор и не обращал внимания на замершего посредине коридора хирурга.

– Стоит признаться, – шепнул под нос Виктор, – что ты сейчас решаешь только одно. Идти на четвёртый этаж или нет. Давай пройдёмся по списку «за» и «против».

Он стал загибать пальцы.

– Завтра две операции, надо бы выспаться. Это «против», – несмотря на отсутствие пока ещё решения, Платонов медленно приближался к лифту. – Собственно, это всё. Пункт один – хотя, безусловно, весомый. Теперь «за»…

«За» было все остальное. Кофе, ночь, ординаторская. За столом при свете настольной лампы – яркая женщина. Милая беседа, горячая кружка, тонкий флирт, в котором он считал себя опытным специалистом. Непредсказуемые последствия…

Что-то не давало Платонову сделать последний шаг и нажать кнопку вызова кабины.

– Чем это однажды кончилось, ты помнишь, – сказал он вслух и покачал головой. – Очень хорошо помнишь. И обещание себе ты дал тогда неспроста.

Виктор решительно развернулся в сторону лестницы, ведущей на уровень ниже, к палатам гнойной хирургии. Дверь на лестничную клетку хорошо ограждала от приторного душновато-сладкого запаха пациентов, что лежали в «гнилухе». Платонов распахнул её и машинально задержал дыхание на несколько шагов, чтобы адаптироваться к этой атмосфере мелкими медленными вдохами.

Нащупав в кармане маску и шапочку, он надел их перед входом в отделение. Дверь, тугая и слегка скрипящая, пропустила внутрь.

Каталка с Лидией Григорьевной стояла посредине коридора. Свет здесь был по режиму выключен, горела только настольная лампа на посту и пара слабеньких ночных светильников по периметру, поэтому Виктор чуть не влетел в Белякову, остановившись лишь в паре сантиметров.

– Никак в палату определить не могут? – спросил он.

– Наверное, это не очень быстрая процедура, – ответила Белякова. – Всё-таки ночь на дворе.

– Где медсестра? Она вас вообще видела уже?

– Да, конечно, – ответила Лидия Григорьевна. – Что-то у неё случилось. Позвали куда-то.

Платонов обогнул каталку, заглянул за угол. Там, куда показала Белякова, виднелась открытая дверь в палату, где горел свет. Виктор уже направился в ту сторону, как из неё навстречу вышла Ольга – медсестра, с которой Виктор частенько дежурил; исполнительная, невозмутимая, с железным характером и идеальными навыками.

– Почему пациентку не определяем никуда? – тихо спросил Платонов.

– А было бы место, – громко, как днём, ответила Ольга. – То есть, вот теперь оно появилось.

Платонов приподнял брови в немом вопросе, отметив про себя, что они с Кравец волевым решением положили Белякову в гнойную хирургию и даже не узнали, есть ли там места.

– Так Бочкарёва всё, место и освободилось, – ответила Ольга. – Реанимация за пять минут до вас ушла. Кстати, надо там дневничок черкануть будет.

– Обязательно, – машинально ответил Виктор. – Бочкарёва – это с пролежнями, септическая бабушка? – уточнил Платонов. – Знаю, я же сам на прошлой неделе принимал. Не верилось, что больше суток протянет. Максимум двое.

– Шесть протянула, – уточнила медсестра. – Вы ж, Виктор Сергеевич, в истории болезни написали: «Прогноз для жизни крайне неблагоприятный». Но вот и сбылось.

Платонов немного напрягся от такой трактовки – человеку со стороны могло бы показаться, что Ольга чуть ли не напрямую связала смерть бабушки с изложенной в истории формулировкой.

Бабушку Бочкарёву он принял на дежурстве в тяжелейшем состоянии – девяностолетнюю маму на «Скорой» привёз сын, который уверял, конечно же, будто ходить она перестала не больше десяти дней назад. Увиденное же Платоновым на перевязке говорило о том, что мама была брошена сыном давно – не меньше двух месяцев. За более короткий срок такие пролежни просто не успели бы сформироваться. Бабушка тяжело дышала в постели, просила укрыть её одеялом и на голос сына не реагировала. Виктор думал, что она в оглушении, но на его собственные вопросы она отвечала пусть и медленно, но точно.

– А почему я не в курсе? – уточнил Платонов. – Это ж не прыщик на носу, а летальный исход.

– Да я сама только недавно зашла к ней, – развела руками Ольга. – Она все стонала последние дня два, пить просила. Мы соску ей давали. А тут что-то затихла. Я в палату – а она уже холодная. Позвонила в реанимацию. Вам бы чуть позже тоже сообщила, да вы вот и сами пришли.

Медсестра, отчитавшись дежурному хирургу, с чувством выполненного долга пошла в сторону поста – оформлять поступающую пациентку. Платонов же переступил порог палаты и огляделся. Бабушка с подвязанной челюстью лежала головой в сторону окна. Причудливые тени от луны и фонарей падали на её неподвижное лицо, на одеяло, на стол, где стояла ненужная уже бутылочка из-под минералки с надетой на горлышко соской. С одной из ног одеяло было откинуто – Платонов видел на стопе потемневший от гноя бинт и привязанную к большому пальцу бирку. На кровати рядом, где ночевал изредка её сын, никого не было.

Санитарка, все это время молча стоявшая за спиной, заметила его взгляд, сказала:

– Он последние два дня пьяный приходил по вечерам, как будто ему проспаться негде было. Пользовался пропуском для охраны, что ему заведующая подписала. Нам бы помощь очень пригодилась – повернуть там маму, попробовать усадить, чтобы поела. А он приползал, падал на кровать и спал до утра. Ещё и храпел. Так сегодня мы его не пустили. А оно, видите, как случилось – именно сегодня умерла мама. Завтра придёт и возмущаться будет, что без него. Что не пустили.

Платонов представил себе ночную пьяную истерику на тему «Спасайте маму, твари!» в исполнении того, кто ещё два месяца назад сам должен был понять, что с мамой что-то случилось. Как и предполагал при поступлении Бочкарёвой Виктор, у неё была сломана шейка правого бедра – это и обездвижило бабушку. Но никого рядом не оказалось, а потом было уже поздно.

– Хорошо, что его сегодня прогнали, – успокоил санитарку Платонов. – Всем хорошо. И даже ей, наверное, – он посмотрел в сторону тела на кровати.

– Ладно, я за каталкой пойду, – вздохнула санитарка. – Через два часа можно будет увозить. Вы нам переложить поможете?

– Обязательно помогу, – подтвердил Виктор. – Давайте сделаем так – переложим сейчас, выкатим в коридор, палату проветрим хоть немного. Я, конечно, понимаю, что у нас не санаторий, но не до такой же степени…

Запах в палате, действительно, был очень тяжёлый. Виктор распахнул окно, повернулся и увидел, как санитарка взяла со стола несколько конфет и яблоко, сунула в карман. Заметив, что Платонов смотрит на неё, смутилась и сказала:

– Ей же все равно уже не надо.

Платонов, ничего не говоря, дождался, пока по коридору со скрипом и постукиваниями подвезут специальную каталку из хозяйственной комнаты, подобрался к кровати со стороны окна, взялся за простыню и помог Ольге и санитарке переложить Бочкарёву.

Лидия Григорьевна смотрела, как мимо неё провезли укрытый с головой труп, потом подняла глаза на Платонова и спросила:

– Как вы думаете, молодой человек, а меня скоро так же вот?.. Повезут.

Виктор смутился. Слишком прямой вопрос для человека, вполне отдающего себе отчёт в том, что с ним происходит.

– Мы ещё поработаем… Чтоб не очень быстро, – невесело улыбнувшись, ответил Платонов. – А иначе зачем вообще всё это?

И он обвёл руками мрачное фойе.

– Зачем? – спросила Лидия Григорьевна. – Чтобы было, где… Потому что дома, как выяснилось, не вариант… Что с Вадиком? Вы же там ещё оставались, когда полиция приехала.

– Не могу сказать точно, чем всё кончится, но они увезли вашего сына с собой, – пожал плечами Виктор. – Хулиганские действия – повод побывать сегодня ночью в полиции.

Лидия Григорьевна вздохнула, отвернулась от Платонова и спросила, не поворачивая головы:

– Он всё рассказал?

Виктор замер, потом вернулся к Беляковой и уточнил:

– А что именно – всё?

Она молчала.

– Полицейский сумел разговорить Вадима, – осторожно произнёс Платонов. – В принципе, стало понятно, что он принял решение лечить вас при помощи какого-то доктора – к сожалению, не онколога, – и этот доктор внушил ему и вам то ли уважение, то ли слепую веру в чудо. И вы семь месяцев под его, если можно так выразиться, кураторством, получали какие-то препараты. Результатом их приёма, собственно, и стало…

Платонов не знал, чем закончить эту длинную, тяжёлую и казённую фразу. И так было понятно, что состояние Лидии Григорьевны далеко от идеального.

Санитарка протащила мимо них в хозяйственную комнату мешок с бельём. Платонов понял, что оно из палаты умершей пациентки – это означало, что скоро туда принесут чистое, и можно будет перекладывать Белякову на её место.

Чтобы заполнить паузу, Виктор задал Лидии Григорьевне несколько стандартных вопросов для сбора анамнеза. Пациентка отвечала коротко и сухо, сообщая хирургу факты из биографии.

– Нет, гепатитов не было… Туберкулёзом не болела… Аллергия… Да, на цитрусовые… И ещё на анальгин, я им поэтому не пользуюсь давно, хотя он не помешал бы… Больничный? Да вы шутите, – ровным тоном, не выказывая удивления, говорила она. – Я на пенсии уже. Операции? Были. Лет двадцать назад пузырь желчный убрали. Не сказать, чтобы он мне чересчур мешал… Да, кесарево ещё. Вадим… Тяжело как-то с ним получилось в своё время, поздний ребёнок это, знаете ли…. С ним вообще всегда было тяжело.

– Почему?

– Ну как же, – Лидия Григорьевна повернулась, наконец-то, в сторону Виктора. – Я всю жизнь в школе. Директором не сразу, конечно, назначили. Учительствовала долго, но годы учёбы Вадика пришлись как раз на те времена, когда я стала завучем, а уже потом… Неуправляемый он какой-то был… Понимал, чей сын, прекрасно всё понимал… и пользовался, как хотел. Учителям дерзил. Уроки прогуливал. Я слишком поздно поняла, что он авторитет завоёвывал в классе. Шёл, так сказать, от негатива. В их возрасте это на «ура» проходит. Один раз, помню, доверили ему деньги собирать на ремонт. А кому ж ещё доверить – он к тому времени сыном директора был. Вадик на всю собранную сумму полкласса в кафе сводил, а когда настала пора деньги в бухгалтерию передавать… Ох, стыдно-то как было мне…

– Представляю, – хмыкнул тихонько Платонов.