– Не представляете, – сурово сказала Лидия Григорьевна. – Он всем сказал, что это мама куда-то их потратила по личной необходимости. А я ни сном, ни духом. И тут приходит ко мне делегация из родительского комитета – мол, уважаемый товарищ директор, и все такое. Как я сумела выкрутиться и его не подставить – не вспомню толком. У меня будто свет в глазах выключили, я что-то наплела про коммунальные нужды школы, которые срочно надо было закрыть… Как меня не вывели на чистую воду прямо там, в коридоре моей квартиры, до сих пор удивляюсь. Достала из заначки всё, что было – не хватает. У соседки заняла, на следующий день в бухгалтерии под роспись рассчиталась…

– А Вадим? Сухим из воды вышел?

Лидия Григорьевна покачала головой.

– Для своего класса, для школы – конечно, – ответила она виноватым тоном, давая понять, что как мать поступить иначе она просто бы не смогла. – Но дома… У него был дрон. Такая штука, как вертолётик…

– Я знаю, – сказал Платонов; он сам хотел такую летающую штуку последние три года.

– …Ему отец подарил, одному из первых в городе, привёз из Сингапура на шестнадцатилетие, – продолжила Лидия Григорьевна. – Он с него фильмы всякие снимал, брал на природу с классом, когда выезды были в лес… Дорожил им сильно. Оно и понятно – это было, как они говорят, круто…

«Это и сейчас, поверьте, дорогое удовольствие», – подумал Виктор, провожая взглядом несущую чистое белье в палату санитарку. Времени на разговоры у них оставалось не очень много.

– … В общем, я тогда совершенно непедагогично с ним поговорила, – вспоминая, Лидия Григорьевна оживилась. – Сейчас бы, наверное, не так себя повела. Но тогда… Деньги эти проклятые, да ещё друзья-идиоты. Они ведь понимали, что одноклассник кормит их всех на месячную зарплату своей матери… Влетело ему по первое число. Джинсы его со стула схватила и за ним по квартире. Вроде ведь взрослый, зачем лупить-то? Но не могла остановить себя, так обидно было. И в процессе всего… Как-то зацепила дрон на подоконнике, где он его поставил после очередных съёмок. Тот в окно и выпал. А у нас восьмой этаж. Что-то вдребезги, лопасти, камера, он орёт на меня, убежал…

– Виктор Сергеевич, готово! – раздался голос из того конца коридора, где была палата. Платонов взялся за резиновые ручки каталки, но вдруг захотелось спросить:

– Вы упомянули отца. Своего мужа, как я понимаю. Но привёз вас сын.

Хотя вопросительной интонации в этих фразах не было, Лидия Григорьевна все поняла.

– Он давно расстался со мной. С нами. Правда, сыном интересовался живо. Дрон это его подарок. И, кстати, единственный, что Вадик у него принял. Он к нашему разводу отнёсся слишком болезненно, встал на мою сторону – но перед дроном устоять не смог. Я его понимаю. И разбитая игрушка, ради которой он поступился принципами, надолго встала между нами…

– Между прочим, мы ждём, – грозно сказала Ольга, появившись из-за угла. – Почти пять утра. Уложить бы её, да хоть на полчасика ноги вытянуть. Если что-то ещё не спросили – в палате спросите.

Платонов согласился со справедливым замечанием и толкнул каталку. Лидия Григорьевна приподняла голову, чтобы лучше видеть Виктора. Ему казалось, что она не хочет заканчивать этот разговор и ждёт, когда медсестра и санитарка оставят их одних. Он улыбнулся ей уголком рта – и вдруг понял, что всё это время разговаривал с ней в маске.

Белякова не увидела улыбки, но умиротворённо опустила голову на подушку. Вдвоём с Ольгой Платонов завёз каталку в палату, пациентка аккуратно спустилась на кровать. Виктор видел, что боли у неё в ноге нешуточные – и решил назначить трамадол, чтобы женщина поспала.

– Спасибо, – тихо поблагодарила Лидия Григорьевна уходящую из палаты медсестру. – Закройте окно, пожалуйста, – затем попросила она Платонова. – Прямо в голову дует.

Виктор повернул рукоятку на раме. Проветрить палату до конца так и не удалось; да, наверное, и никогда уже не удастся. Запахи гнойной хирургии исчезают только вместе с самой гнойной хирургией, вместе с больными, бельём, кроватями и стенами.

Лидия Григорьевна дотронулась до руки Виктора, привлекая внимание. Платонов посмотрел на неё сверху вниз.

– Я ему тогда сказала: «Очень хочу посмотреть, чем это кончится!» Тот образ жизни, что он вёл, дерзость его, глупость, хамство, какая-то детская показушная храбрость… Сказала – и сама его реакции испугалась. Он сбегал на улицу за остатками дрона, вернулся без лифта, бегом, еле отдышался, стоит передо мной, держит его в руках по частям. Я вижу, что какие-то проводочки торчат, лопасти поломаны, у камеры корпус треснул. Вадик постоял, посмотрел молча – и вдруг швырнул мне это всё в грудь, а потом толкнул. Я не ожидала, оступилась, упала. Прямо об угол стола ногой ударилась, в глазах потемнело от боли. А он стоит надо мной – и ни тени испуга, ни тени сомнения…

– Ногой? – переспросил Платонов. – Этой ногой? – и он указал на правое бедро под одеялом.

– Да, этой. И он мне даже встать не помог. Убежал в свою комнату, закрылся там, звонил кому-то, смеялся, потом музыку громко включил. А я долго лежала на полу, сил подняться не было – не от боли, а от обиды, наверное… Мы, конечно, потом помирились. Дня, наверное, через три. Вернулся из школы с цветами, попросил прощенья. Я в слёзы. Он тоже чуть не разревелся. И нога у меня к тому времени уже попритихла, синяк только расползся на всё бедро. А через полгода вдруг заболела снова. Не каждый день. По чуть-чуть, чаще всего на погоду. Раз в неделю. Потом чаще. Потом шишку какую-то нащупала, но как-то значения не придала…

«Значит, вот откуда саркома», – Платонов немного отступил от окна, чтобы не нависать над пациенткой.

– Скоро и Вадик заметил, что я хромаю. Спросил. Не помню, что ответила – что-то вроде «Не переживай». А он вдруг вспомнил про Верочку, про врача своего из больницы, где Вадик… Да, вы же не знаете. У него лет десять… нет, уже одиннадцать лет назад была тяжёлая черепно-мозговая травма, попал под машину на пешеходном переходе прямо возле школы, нейрохирурги над ним колдовали в операционной часов пять, спасли. А Верочка невролог, потом занималась им около года, у него ведь проблемы с речью были, рука левая не работала в полную силу… Умничка, справилась со всем, я ей по гроб жизни благодарна, – тут Лидия Григорьевна сделала паузу, невесело усмехнулась.

«Действительно, справилась, – удивился во время этой паузы Виктор. – Совсем не заметно, что у Белякова были проблемы с речью и моторикой».

– Надо же, по гроб жизни… – продолжила Лидия Григорьевна. – Судя по всему, не так уж и долго теперь. Ну да ладно, было бы о чём сожалеть. Женщина она такая обходительная, почти ровесница моя, немного постарше. И начали они меня с Вадимом лечить…

– Детский невролог? Без точного диагноза? – спросил Платонов. – Без хирурга, без рентгена, без анализов? Странный способ выздороветь…

– Доктор эта сказала, у меня то ли фиброма, то ли ещё какая-то «ома» после ушиба. Что ничего страшного, есть масса способов лечения, какие-то уколы, травки, добавки. Она-то к тому времени из больницы ушла в частную клинику, но Вадик её сумел найти, поговорил с ней, о себе напомнил, обо мне рассказал. Я слушала их обоих и покорно выполняла. Правда, Верочка мне порой казалась какой-то рассеянной, иногда называла меня вместо Лиды то Людой, то Ларисой… Приходила она редко, раза три всего, в основном всё контролировал Вадик. А я глотала таблетки, ногу мазала всякими пахучими штуками, медсёстры порой мне капельницы ставили… Иногда, вот не вру вам, легче становилось от лечения, – Лидия Григорьевна попыталась улыбнуться. – Казалось, что и болячка меньше стала, и ходить я бодрей как-то начинала. Правда, ненадолго. А несколько месяцев назад ранка там маленькая появилась. Потом все больше и больше… Вера уже не приходила, всё с Вадимом созванивалась, советы давала, он ей по телефону фотографии моей ноги пересылал. Перевязки сам делал, мужественно так, не поморщился ни разу…

– Вы не замечали разве, что процесс куда-то не туда идёт? Может, Вадим догадывался? Я уже про Верочку вашу молчу, – сурово сказал Платонов. Он видел много пациентов, неверно оценивающих свои шансы, но с таким подходом встретился впервые.

– Замечала, почему же нет, – невесело ответила Лидия Григорьевна. – Но было очень страшно. Сначала страшно узнать правду. Потом – что время упущено, что всё надо было делать по-другому. А у меня чувство такое… Я думаю, вы поймёте – оно хотя бы раз в жизни каждого посещает. Чувство, как будто я сама в этом всём виновата. Спровоцировала его своей руганью, игрушкой разбитой; он толкнул, я упала. Вадик вроде и помочь хочет, старается. Это же только потом…

– Что потом? – Платонов уже не смотрел на часы, ожидая конца с каким-то пугающим его самого интересом.

– Я его, конечно же, спрашивала насчёт поликлиники и нужных в моем случае врачей. И его спрашивала, и Верочку, пока виделась с ней. Язва увеличивалась, опухоль росла. Нужно было что-то делать. А он серьёзно так: «Ты разве не видишь, что доктор скоро вообще не понадобится? Всё идёт хорошо, мы справляемся».

«Доктор, действительно, скоро не понадобится», – подтвердил Платонов, едва не сказав это вслух.

– … Это как гипноз был, не поверите. Перевязку сделает, в магазин сходит, суп сварит, в аптеку сбегает. Окружил заботой, как колючей проволокой. Пока его дома нет – думаю, что надо бы к врачу. Как придёт из института – так всё мне по полочкам разложит, таблетку сунет, с Верой по телефону переговорит, и вроде и не надо никуда, все под контролем. Правда, последнее время мне казалось, что он уже не с Верой, а с кем-то другим советуется… И вдруг на фоне опухоли вылезла гипертония, черт бы её побрал. Никогда раньше не замечала за собой повышенного давления, а пару месяцев назад получите и распишитесь. И тут чуть ли не через день, – сказала Лидия Григорьевна. – А последние два дня вообще не сбивалось. Сто шестьдесят, сто восемьдесят, пару раз за двести… Я попросила «Скорую». И Вадик тогда сказал мне…

Она замолчала, прикусив губу. В это мгновенье Платонов вспомнил, что до сих пор не назначил ей трамадол, но выйти из палаты в поисках сестры и листа назначений означало прервать беседу и, возможно, так и не узнать, что же сказал Вадим и почему вообще эту женщину ожидает сначала калечащая операция, а спустя непродолжительное время – мучительная смерть. Сама Лидия Григорьевна, погруженная в воспоминания, о боли сейчас вообще не думала.

– «Я вызову „Скорую“, – сказал. – Мне не надо, чтобы ты сейчас умерла. Очень хочу посмотреть, чем всё это с тобой закончится…» Я сначала не поняла. А потом… Это же мои слова были. Он всё это время помнил наш с ним конфликт. И фразу ту мою – помнил.

– Но ведь он помирился с вами, когда ещё ничего не было известно о болезни, – возразил Платонов. – Значит, искренне тогда извинялся?

Лидия Григорьевна пожала плечами.

– Кто ж их разберёт, этих детей, – ответила она. – Не знаешь, когда обида выстрелит. Это я уже из личного школьного опыта говорю. Дети, что на выпускном про двойку в первом классе вспоминали, напившись до умопомрачения? Да полно таких. В туалете вольют в себя бутылку шампанского, а потом горшки с цветами в учительской швыряют. Я, уж поверьте, насмотрелась. Но Вадим, конечно, их всех превзошёл. «Давление снизят – и домой!» Командовал мной, как хотел. А мне уже всё равно стало после его слов. От криза умереть или от опухоли…

– Видимо, не всё равно, – Платонов сделал то, чего никогда не позволял себе в гнойной хирургии – сел на кровать рядом. У него после работы в госпитале сложилась масса предубеждений по поводу госпитальной флоры – и это было одно из непреложных правил. – Вы всё-таки попросили о помощи.

Он смотрел на освещённое уличным фонарём лицо Лидии Григорьевны и не хотел верить ни единому её слову. Не мог он представить, что этот тщедушный мальчик методично убивал мать из-за разбитого квадрокоптера. Это просто не могло быть правдой. Казалось, что она и сама плохо в это верит – но дальнейшие слова развеяли всякие сомнения в правдивости жуткой истории.

– Я не помощи хотела, если честно, – Лидия Григорьевна повернулась к Виктору. – Я сына видеть не хотела. Жить с ним под одной крышей – не хотела. Он ведь не просто так Верочку в дом привёл – он прекрасно понимал, что он совершает. Тихое медленное убийство длиной почти в два года, если считать с того самого дня, как я упала. Приходится за его чёртов дрон своей жизнью расплачиваться.

Она сказала это и отвернулась от Платонова к стене. Виктор помолчал несколько секунд, потом встал и вышел из палаты, тихо прикрыв дверь. На посту он взял историю болезни, в листе назначений вписал сильное обезболивающее и вышел на лестницу.

Яркий свет площадки перед отделением реанимации ударил ему по глазам после сумрака «гнилухи». Он прищурился, замер на мгновенье. Потом вспомнил, что был приглашён на кофе в терапию больше двух часов назад. Усмехнувшись несвоевременности мысли, Платонов направился длинными коридорами к себе в ординаторскую.

…Утром на сдаче дежурства Кравец с ним даже не поздоровалась.