Сперва мы пошли к кофейному аппарату, чтобы он взял

себе кофе. Артур много разговаривал с Дядей, и у меня

сложилось впечатление, что они хорошие, давние друзья.

Затем мы отправились на центральную площадь около

торгового центра «Ориго». И вот уже там мы стали ждать, пока Артур всё сделает.

Я сразу уселся на скамейку, рядом поставил свой

синтезатор и впал в глубокие размышления — о правильности

сегодняшнего поступка и нравственной бедности, как и

бедности материальной, которая не могла спрятаться от

взгляда даже самого равнодушного человека. Я наблюдал

древнюю, как жизнь, картину: отвергнутые люди — миром и

самими собой.

Передо мной мелькали маленькие, юркие цыганята, которые бегали туда-сюда с сигаретами в своих миниатюрных

детских ручках. Бомжи, алкоголики и их дешёвые

проводницы. Женщины, утратившие всю свою красоту и

достоинство, но всё ещё женщины, сердца которых не будут

безразличны к тёплым словам со стороны противоположного

пола, всё ещё нежные внутри. Я смотрел на всё это — и что-то

в моём сегодняшнем действии казалось мне неправильным.

Мне было совестно. Это были обречённые на своё

безысходное положение люди. Повторюсь — люди. И то, что у

всех это было на обозрении, не давало мне покоя. Я собирался

25

упороться тем вечером — так легкомысленно и просто. То, что

окружало меня, было слишком далеко от моих собственных

желаний и представлений. Это было сложнее.

Мы просидели там около сорока минут, в ожидании

звонка от Артура. Всё это время я не отрывал взгляда от

местной фауны. Если долго смотреть в бездну, то бездна

начнет смотреть в тебя. Наконец Артур позвонил. Мы

договорились встретиться в Ориго, и направились туда.

Встретив его, мы молча поднялись на второй этаж и отошли в

закоулок. Там, встав в тесный круг, мы ждали, пока он

достанет предмет, сегодняшней суматохи. Вскоре в центр

вытянулась рука, в ладони — таблетки серого цвета. Он

держал их, как драгоценные камни, нечто сакральное и тайное.

В его лице было странное благоговение.

Мы молча смотрели на них. Дядя усмехнулся:

— Норм тема — в четырнадцать колёса хавать? Артур сперва

удивился, а потом, оклемавшись от услышанного, ответил: —

Я и сам в четырнадцать впервые попробовал. Меня несколько

смутила их реакция. Особенно — реакция Дяди. Он ведь сам

предложил именно этот выбор. Но я решил не заострять на

этом внимания, ведь твёрдо решил для себя: сегодня я точно

попробую их.

Когда я вызвался составить компанию Дяде, в моей

наивной голове покупка наркотиков выглядела слегка более

романтизированной, чем то, как всё произошло на деле. На

деле это оказалась та ещё тягомотина. Но осталась финальная

точка: мы ждали автобус до квартиры Степана. До большого

взрыва оставалось несколько часов.

26

Наконец, приехав, мне надо было дождаться последнего

звонка от мамы. Она позвонила, убедилась, что всё в порядке, и, завершив наш короткий разговор, я положил трубку. Ну всё,

— думал я, — теперь, спустя столько ожиданий, наконец

настал этот момент.

Дядя сказал, что если снюхать таблетку, то возьмёт

сильнее. Таким словам, я был только рад. Он раскрошил одну

таблетку и сделал из неё три ровные дорожки, потом скрутил

купюру и задал очевиднейший вопрос: кто первый?

Леса рук он не наблюдал. Я решил, что пусть лучше он

расскажет и покажет, как это лучше делать. После небольшой

лекции он поднёс купюру и спокойно снюхал свою дорогу.

Настал мой черёд.

Я подошёл к столу, опустился на корточки и взял в руки

уже почти культовую купюру. Я всё никак не мог решиться —

неизвестный страх оберегал меня. Может, на подсознательном

уровне я понимал, какими могут быть последствия. Моя рука

дрожала. Передо мной — тонкая белая линия, выложенная

заботливой рукой Дяди. Горизонт, за которым скрывается

нечто, невообразимое для мозга — сама неизвестность.

Перестав, наконец, томить всех своим ожиданием, я

мужественно взял купюру, поднёс её к носу, наклонился над

столом…

И не решился. Я выпрямился и заявил:

— Чё-то я волнуюсь. И хоть в бога я не верил и не верю, я решил перекреститься. — Давай уже, говорили мне. Я снова

поднёс купюру к носу, наклонился, задумался…

27

— и в этот раз засадил сразу всю дорогу. Чувство — не

очень приятное: в носу жжёт, а при вдохе — ещё и в горло

попадает. Но, как говорили три мушкетёра, «один за всех и все

за одного» — всё снюхаем. Тут уж дело долга.

Сразу после этого мы начали глотать таблетки. Все

одновременно, как по команде, мы закинулись и сели на

диван, довольные, в ожидании эффекта. Он должен был

наступить минут через тридцать. Но по ощущениям всё

произошло мгновенно — по щелчку пальцев.

Я начал ходить по квартире из угла в угол, повторяя:

— Как же это странно… Всё ускорялось. Речь

становилась бессвязной. Мысли — обрывочными. Я вдруг

почувствовал желание сыграть на синтезаторе. Подошёл, сел, и, начал бить по клавишам, что есть дури. Я играл быстро, почти автоматически, звуки разрывали барабанные перепонки, мне это очень нравилось.

Когда поток этих чувств стал невыносимым, я сел на

кровать, сжал голову двумя руками, в попытках осмыслить это

неведомое доселе чувство. В голове что-то накапливалось, и, казалось, ещё чуть-чуть — и внутри произойдёт взрыв, выплеск какой-то энергии.

Дядя говорил, что я ловлю колпак, но мне не было

страшно — я просто не знал, куда себя деть. В каком-то

моменте Степан ушёл в другую комнату. Через время и я

пришёл к нему. Он лежал на кровати, и я лёг рядом. С кровати

я больше в тот день так и не встал. Через несколько мгновений

после того, как я улёгся, шум в голове внезапно исчез. Я

умолк. Не помню, о чём тогда думал. Но это были, наверное, 28

единственные несколько секунд, когда мой рот не нёс всякую

чушь. Вся эта ситуация казалась мне настолько странной, что я

рассмеялся. А когда Степан начал спрашивать, почему я

смеюсь, смех лишь стал интенсивнее. Вскоре в комнату зашли

остальные. Они смотрели на меня с недоумением — почему он

смеётся? Кто же знает, почему я смеюсь, — думал я в этот же

миг, не переставая хохотать и улыбаться. Смутно помню, как

события разворачивались далее, но после моего приступа

смеха, наркотик начал действовать полностью.

Для справки: под экстази ты становишься очень

тактильным — начинаешь любить всё и всех, жаждешь всех

обнять, а из твоего рта неустанно извергаются слова. Я

человек молчаливый, стараюсь держать своё дерьмо при себе, но в тот день я много наговорил. Я многое высказал, я много

выплакал и всех переобнимал. Я просто не мог заткнуть свой

рот.

Одновременно — с пересохшими губами и полным ртом

слюней — я бесконтрольно извергал из себя слова. Я отдался

той самой сентиментальности, которую утаивал в трезвости. Я

лежал на кровати, как на смертном одре, весь потный, но при

этом дрожащий от холода.

Вокруг собрались друзья, и каждый слушал мой спич, в

котором я так трепетно восклицал о важности нашей дружбы.

Они были: растерянные, напуганные, но неравнодушные. Они

слушают, не зная, что делать, но не покидают меня и остаются

рядом. Я был на грани передоза: я плакал, смеялся и

безостановочно говорил. Мой вид пугал. Челюсть дёргалась.

29

Зубы били друг о друга. Зрачки метались туда-сюда, как у

безумца.

— Я на самом деле не такой, каким кажусь, — бредил я.

— Мы понимаем, Иван.

— Я ценю вас.

— Мы тебя тоже, — сочувственно кивали они.

— Только пообещайте мне… никогда не упоминать этот день.

Я не хочу его вспоминать.

— Хорошо, не будем.

— Я люблю вас, друзья.

— Если бы не вы, я бы уже точно с ума сошёл с этими

ублюдками дома. Каждый день приходится просыпаться с

мыслями я снова здесь. — Слушать это тупое дерьмо, что они

несут… Тупые твари, блядь. До чего же они меня доводят.

Они молчали.

— А теперь поднимите меня на ноги… давайте, я хочу

обнять каждого.

— Ты уверен?

— Да, давайте… только не отпускайте меня.

Всё тело было ватным. Эйфория лишила меня

способности держаться на ногах. Я облокотился всем телом на

дядю. Я снова замолчал, сконцентрировался. Пытался устоять

на месте, но ноги переплетались, я неуклюже переступал с

одной на другую, как косолапый медведь. Мы закружились, едва не упав.

— Держишься?

— Да.

— Чего ты лыбишься-то?

30

Я хотел что-то сказать, все ждали.

Я раскрыл свою бешеную, как у собаки, пасть и начал

напевать:

— Сегодня в белом танце кружимся, а-а…

Сглотнув слюну, я продолжил:

— И, может, мы с тобой подружим, а-а…

Все засмеялись, это сняло напряжение.

— Давай, Иван, танцуй, танцуй! — приговаривал Степан.

Я продолжал своё акапелла:

— Сегодня в белом танце кружимся, а-а…

Мой голос заглушал тягостную тишину. В этом пении

вдруг возник тот самый миг, который называют настоящим.

Кажется, будто весь ужас происходящего растворился.

Так тот день мы и прозвали — Белый танец.

Всё это представление длилось часа три-четыре. Местами

я ловил колпак — боялся, что это состояние никогда не

пройдёт… а потом наоборот — становилось страшно, что оно

когда-нибудь закончится.

Я не помню момента, когда уснул, но отчетливо помню, как под конец меня окончательно размазало. Я перестал

отдавать себе какой-либо отчет. Перекатывался по кровати, вертел головой во все стороны, сжимался в клубок. Я был

похож на торча или законченного психопата. Я впал в транс и

не мог контролировать ни тело, ни мысли — Меня просто

швыряло по кровати, как умалишённого.

Иногда я резко замирал, словно на секунду выныривал из

бреда, смотрел на Гену и Дядю безумным взглядом и

спрашивал: что происходит, почему я не могу остановиться?!

31

И тут же снова проваливался обратно. Они уже не

реагировали, разве что изредка бросали в мою сторону взгляд.

Страшное зрелище. Разум и тело полностью вышли из-под

контроля,

подчинённые

хаотичным

импульсам

наебнувшегося четырнадцатилетнего мозга. Это продолжалось

пока я не вырубился.

Этот вечер изменит всё — не только для меня. Дети

столкнулись с чем-то из взрослого мира. Впервые в нашей

дружбе произошло что-то настолько откровенное. В тот день

даже Якурилкин проронил слезу вместе со мной. Мы стали

выглядеть иначе друг для друга.

Глава 4

Утро того же дня

Утром меня пробудил знакомый шорох внутри головы.

Голос. Он звал меня встать. Мой собственный голос — тот, что постоянно что-то обдумывает, чего-то требует, не даёт

покоя. Темнота медленно уступила место белому, зернистому

потолку, нависшему надо мной.

Я заметил, что справа от меня сопел Дядя, а слева лежал

— Гена. Я оказался между ними. Было тесно. С трудом

выбравшись из кровати, я протёр глаза. Занавески были

задвинуты, и свет почти не проникал — комната была

затуманена. Босые ноги глухо ступали по холодному полу.

Я отчаянно старался найти свою майку, параллельно

пытаясь прийти в себя. Но мысли о случившемся отвлекали. Я

понимал, что вчера наговорил лишнего, чего бы не хотел

32

сказать. Я вспоминал, как плакал, как лез в объятия и говорил

то, что раньше утаивал. Я слишком сильно открылся — и уже

не мог оставаться прежним, ни для себя, ни для друзей. Я

думал соврать всем, что всё забыл, но решил, лучше всё-таки

отказаться от этой идеи и принять всё так, как есть.

Зайдя в комнату, где спал Якурилкин, я нечаянно его

разбудил. Он насторожился.

— Ты теперь нормальный?

— Да, — вяло ответил я. Ты не видел мою майку?

Он принёс мне майку, включил музыку, и мы сели на

диван, ожидая, пока проснутся остальные. Слова давались

тяжело. Мы смотрели в стену, почти не разговаривая, тянули

время.

Ждать долго не пришлось. Первым встал Степан, потом

потянулись Гена и Дядя. Все были тихие, молчаливые.

Поспал я мало и выглядел довольно помятым. Вскоре

после пробуждения, в совершенно неизвестном для меня мире, мне предстояло покинуть товарищей — я был записан на

приём к окулисту. Дядя вышел вместе со мной — ему нужно

было выгулять собаку.

Я часто возвращаюсь к этому фрагменту: как я еле

плетусь позади Дяди, стараясь не отставать; под ногами

шелестит жёлтая листва. Дует слабый, но колкий ветер, а

солнце повисло совсем низко и его тусклый свет уже не

согревал.

На улице было очень красиво, но насладиться этим, как

обычно, я был не в состоянии. Все эмоции я потратил на

наркотик — и больше у меня их не осталось.

33

Дядя смеялся, играл с собакой, что-то говорил ей, и в его

движениях было столько живого тепла. Я не понимал, откуда у

него этот задор, как он вообще может хоть что-то чувствовать.

Всё заметно потускнело. Он проводил меня до остановки, я сел

на автобус и поехал к врачу. У окулиста я выяснил, что очки

мне всё-таки необходимы.

После врача мне надо было вернуться к Степану, забрать

у него вещи и поехать домой. Приближаясь к его дому, меня

донимали мысли о том, что у него ещё была трава, и что этой

самой травки осталось у него ещё много. Надежда на то, что

он предложит мне покурить, всерьёз занимала меня. Я

рассчитывал, что мне хватит ума отказать, но внутренний

голос уже всё знал. Я был подавлен и шёл совсем медленно, не

торопил судьбу. Стоило мне переступить порог, как он

предложил посидеть у него, и сразу после того, как я

согласился, он предложил мне ещё и покурить. «Да»

вырвалось без колебаний. Я думал было оспорить свои же

слова, но молча прошёл в его комнату. Папирос не было, пришлось курить из бумаги. Мы расселись и принялись за

дело. Я кашлял, как профурсетка с полным ртом хуёв, но дело

было сделано — и в этот раз я покурил правильно.

Мы пошли заниматься всякой ерундой. Я поиграл на

синтезаторе, послушали музыку, звонили на разные номера и

несли там всякую чушь. Пытались создать веселье. — Иван, а

кто тебе нравился в детстве? — спросил Степан. Он всегда

задает этот вопрос и так же всегда остается без ответа. Делать

особо было нечего, и я начал собираться на автобус, чтобы

поехать домой. По неизвестной мне причине я вышел за

34

полчаса до автобуса, хотя идти до остановки было минут пять.

Оказавшись на улице, я сразу почувствовал что-то неладное.

На тот момент я уже и забыл, что мы покурили, поэтому никак

не мог объяснить себе эту странность. Степан распахнул окно

и, напоследок, крикнул:

— Пока!

Я остановился и поднял голову:

— Что?

— Пока! — чуть громче.

— Чего?

— По-ка!

Я нахмурил брови и подошел совсем близко. — Что?

Степан на секунду замер, а потом расхохотался, будто я только

что выдал лучший номер в его жизни. Он захлопнул окно и

исчез, словно его здесь и не было вовсе. Я понял, что стою

здесь совершенно один, лицом к лицу с пустотой. В

недоумении от произошедшего, я развернулся и продолжил

путь.

Я начал замечать, что всё не такое, как обычно: сама

структура мироздания словно поменялась. Казалось, что если

дождь польёт снизу вверх, это будет более логично, чем

наоборот. Особых трудностей на пути к остановке у меня не

возникало — до того момента, как мне пришлось переходить

проезжую часть. Эта чёртова дорога внушала мне страх

всерьёз. Даже когда машины были далеко, мне казалось, что

случится непредвиденная подстава, и из ниоткуда выедет

парочка. Я долго не мог решиться перейти, всё это время

35

оглядываясь по сторонам с блядской коробкой под рукой. В

конечном итоге я поборол свой страх и перебежал дорогу.

Автобус не заставил себя долго ждать и буквально через

пару минут приехал. Каким-то поистине удивительным

образом я добрался до остановки, на которую обычно доходил

за пять минут, почти за тридцать. Я зашёл внутрь и

обнаружил, что он почти полностью полон — стоять особо

негде, особенно с моей коробкой. Я отыскал себе местечко по

просторнее и стал столбом прямо возле входа в автобус.

Когда люди просили подвинуться, я непоколебимо

продолжал стоять. Я не знал, как действовать: их просьба

казалась простой, но понять её было мне не под силу. Автобус

начинал давить на меня, мысли бегали от одного к другому, а

тело замерло и совсем не двигалось.

Внезапно звуки усилились — скрип, гул, тихие смешки.

Холодок пробежал вдоль позвоночника, за ним волна

мурашек. Внутри всё сжалось.

ПАНИКА.

Они следят за мной. Каждый был сфокусирован на мне.

Взгляды пронизывали насквозь. Пассажиры автобуса

искривили головы в мою сторону и разразились смехом, искажая лица в неестественные, жуткие гримасы.

Хохот отдавался эхом в голове. Воздух стал вязким.

Время явно сбавило обороты.

Мне чудилось, что в автобус зашли все мои друзья — их

голоса и смех сливались в адский, пугающий хор. Я пытался

36

сделать что-то, но шею заклинило. Пересилив тяжесть, я

поднял голову и в ужасе оглянулся.

Никто не смеялся. Все были отвлечены чем-то своим. Я

заострил взгляд на чьём-то башмаке и старался не отрывать

его вплоть до конца поездки.

Мне пришлось выйти на пару остановок раньше. Когда

женщина спросила меня, не выхожу ли я на следующей, растерявшись в изобилии возможных ответов, я решил, что

проще будет выйти. Путь домой тянулся бесконечно: каждый

раз, когда я оглядывался назад, чтобы оценить, сколько уже

прошёл, не верил. В глазах мылилось, локации выглядели

незнакомыми. Я шёл и шёл, как какой-то странный путник, отшельник, которому нельзя доверять и который сам никому

не верит, лишь пытаясь дойти до своей цели и обрести покой.

Я шёл так же упорно, как шёл Иисус, когда вёл апостолов.

Вскоре я вернулся домой. Там ничего не изменилось: как

прежде, горел телевизор, на кухне кто-то грел еду, и все

лежали по своим углам. Я положил синтезатор, мельком

глянул в зеркало — кто-то так же мельком посмотрел на меня

оттуда, и пошёл спать. Родители в моём поведении ничего не

заподозрили. Только когда я проснулся, смог наконец

осознать, что всё это время был угашен.

Вот так, за один вечер и одно утро, я заработал себе

зависимость. За эти выходные я дико устал и дал себе

обещание больше не пробовать. Воздух был влажный, всю

ночь шёл дождь, а на фоне падающих листьев шёл я, не зная, что будет дальше, но чувствуя, что настал не лучший этап

моей жизни.

37

Все последующие месяцы единственное, о чём я не

переставал думать, — это о том, как я, укуренный, возвращался домой. Первый накур — лучший накур.

До сих пор мне приходит на ум один вопрос, ответ на

который кажется мне очевидным, но в то же время