Ночь над Приладожским была чёрной и беззвёздной. Только тусклые фонари отбрасывали жёлтые пятна на снег, да из окон пятиэтажек струился сонный свет. Группа из восьми человек двигалась тенью через пустынные дворы.
Двор питерских оказался замкнутым пространством между пятиэтажками. Заснеженная детская площадка, покосившиеся качели, тёмные подъезды. Из одного из них доносились приглушённые голоса и запах дешёвого портвейна.
– Они там, – Тяпа сжал обрез. – Заходим резко. Я – за Серафимом.
Они ворвались как ледяной шквал. Первые секунды стояла оглушительная тишина, пока питерские осознавали, что происходит. Потом всё смешалось.
– Вы чё, уроды! – кто-то крикнул из темноты.
Первая пуля пробила оконное стекло в подъезде. Началась перепалка, которая быстро переросла в перестрелку. Вспышки выстрелов озаряли искажённые лица. Крики, мат, хруст снега под ногами.
Тяпа, прижимаясь к стене, палил в сторону, откуда шли ответные выстрелы. Артём и Матвей прикрывали его. Кочегар, раненный в плечо, отстреливался из-за железной горки.
Шишка действовал тихо – его нож находил цели в темноте. Но питерские не сдавались. Один за другим падали на снег люди с обеих сторон.
Тяпа увидел Серафима – тот пытался скрыться через чёрный ход. Выстрел. Комаров вскрикнул и рухнул на колени, хватаясь за бедро.
– Живым брать! – крикнул Тяпа.
Бой стих так же внезапно, как и начался. Двор был усеян телами. «Алкомены» потеряли больше половины людей. Из наших в живых осталось пятеро: Тяпа с окровавленной рукой, Артём с осколком стекла в щеке, Матвей с простреленным ухом, тяжело раненный Кочегар и почти невредимый Шишка.
Тяпа подошёл к корчащемуся от боли Серафиму.
– Где Патоцкий? – его голос был спокоен и страшен.
Комаров, бледный от потери крови, прошипел:
– Идите к чёрту… он вас… всех…
Но в его глазах уже читался страх. Ключ к Патоцкому был почти у них в руках.
Ветер с Ладоги разносил запах пороха и смерти. Цена мести оказалась высока. Но игра только начиналась.
Степан вышел с завода, сгорбленный под тяжестью двенадцатичасовой смены. Руки гудели от монотонного труда, в лёгких осела металлическая пыль. Он шёл по тёмной улице, мечтая только о тёплой печке и чашке чая.
Подойдя к своему подъезду, он с недоумением увидел приоткрытую дверь. Войдя внутрь, он замер: на полу валялась сумка с продуктами, а из кухни доносились приглушённые всхлипывания.
– Мам? – Степан бросился вперёд.
Ольга сидела за кухонным столом, бледная, трясущимися руками пытаясь налить воду в стакан. Рядом валялись рассыпанные таблетки.
– Сынок… – её голос был слабым, прерывистым. – Сердце… схватило… Час назад… Не могла до тебя дозвониться…
Степан сгреб мать на руки, уложил на диван, начал суетливо собирать таблетки. Руки дрожали.
– Сейчас скорую вызову… – он набрал номер, голос срывался. Пока говорил с диспетчером, второй рукой лихорадочно пытался дозвониться до Тяпы, потом до Артёма. «Абонент временно недоступен» – механический голос звучал зловеще в тишине квартиры.
Он сидел между матерью, которая пыталась ровно дышать, и телефоном, который молчал. В голове стучало: «Где они? Что случилось?» Предательская мысль: а если это плата за те разговоры, что были вчера на кухне?
Скорая забрала Ольгу. Степан остался один в пустой квартире, сжимая в руке телефон. Ладога за окном была тёмной и безразличной. Впервые за долгие годы он почувствовал себя по-настоящему одиноким и испуганным.
Степан остался в пустой квартире. Тишина давила на уши, прерываемая лишь тиканьем часов на кухне. Он прошёл в свою комнату, движения механические, будто на автопилоте.
Не раздеваясь, рухнул на кровать. Заводская грязь на одежде медленно впитывалась в одеяло, но ему было всё равно. Глаза закрывались сами, но сон не шёл. Перед сноведениями мелькали обрывки: бледное лицо матери, молчащий телефон, серьёзные лица пацанов за кухонным столом.
Он судорожно перевернулся на другой бок, вжав голову в подушку. Снаружи завывал ветер с Ладоги – тот самый ветер, что принёс сегодня столько бед. Тело требовало отдыха, но мозг отказывался отключаться. «Всё рушится… Всё идёт под откос…»
Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в тяжёлый, беспокойный сон, – это вкус соли на губах. Слёзы или пот? Он уже не понимал.
В просторном кабинете прокуратуры, Иван Евгеньевич просматривал очередное дело. На диване дремал его напарник, Сергей Давыдов, опытный оперативник с мешками под глазами и вечной пятидневной щетиной.
Раздался резкий звонок. Иван поднял трубку, и его доброе лицо постепенно окаменело.
– Когда?.. Где?.. Трупы?.. Ясно. Выезжаем.
Сергей уже стоял у вешалки, на ходу надевая кожаное пальто.
– Что там, Иван?
– Стрельба. Во дворе на Ворошиловском. Говорят, поле боя, – прокурор сжал кулаки. – И трупы.
Их уазик пробивался через ночную тьму, фары выхватывая из мрака заснеженные улицы. Когда подъехали к месту, было тихо. Слишком тихо.
Двор на Ворошиловском был похож на зону боевых действий. Снег утоптан, кое-где тёмные пятна крови. Стекло из разбитых окон подъезда хрустело под ногами. В углу у детской площадки лежало тело, ещё одно – у качелей.
Сергей, щёлкая фонарём, осматривал периметр.
– Стреляли много. И из разного ствола. Вот гильзы от обреза… а это уже что-то посерьёзнее.
Иван стоял посреди двора, его высокую худощавую фигуру обдувал ледяной ветер. Он смотрел на тёмные окна спящих пятиэтажек. Кто-то за этими стёклами всё видел. Но никто не вышел. Никто не позвонил.
– Ни свидетелей, ни подранков, – констатировал Сергей, подходя. – Прибрались. Чисто. Работали профессионалы.
– Или очень отчаянные, – тихо добавил Иван. Он подошёл к одному из тел, молча разглядывая лицо. – Знакомые всё лица… Питерские. «Алкомены».
– Значит, разборка между своими, – предположил Сергей.
– Или кто-то начал войну, – поправил его Иван. Его взгляд упал на цепочку кровавых пятен, ведущую к чёрному ходу. – Кто-то ушёл отсюда раненый. И унёс с собой ответы.
Ладога в эту ночь видела слишком много. И Иван-король чувствовал – тихое время для Приладожского заканчивается. Начиналась война, и ему предстояло понять, кто против кого.
В оперативной лаборатории пахло холодным металлом и химикатами. На столе лежали вещественные доказательства с Ворошиловского: гильзы, окровавленные перчатки, фотографии тел. Иван Евгеньевич, сняв пиджак, изучал улики при ярком свете лампы. Его кудрявые волосы были всклокочены.
– Смотри, Сергей, – Иван пинцетом поднял гильзу. – Два разных ствола. Самоделы и заводской. Стреляли и те, и другие.
Сергей Давыдов, куря у окна, кивнул:
– Питерские обычно с заводским оружием. Значит, наши местные с обрезами.
Иван перешёл к фотографиям. Его взгляд задержался на снимке с цепочкой кровавых следов.
– Раненый ушёл через чёрный ход. Но его никто не нашёл. Значит, были машины, которые ждали.
Он разложил на столе карту Приладожского, отмечая места последних событий.
– Двор на Ворошиловском… Магазин «Красное Белое»… Зал «Витязь»… – Он провёл линии между точками. – Всё связано. Начиналось с мелких разборок, а теперь – война.
Сергей подошёл к столу:
– Кто, по-твоему, стоит за этим?
Иван откинулся на спинку стула, его лицо было серьёзным.
– Местные пацаны. Артём, Матвей, Кирилл-Тяпа. Они были в зале сегодня. И Степан – он давно в поле зрения. Но у него мать заболела… – Он замолчал, в его глазах мелькнуло сомнение. – Но это не просто месть. Они ищут кого-то. Какого-то Патоцкого. Через питерских «Алкоменов».
Сергей свистнул:
– Патоцкий? Так он же из Питера. Серьёзная шишка.
– Именно, – Иван встал и подошёл к окну. За стеклом медленно падал снег. – Они начали войну, которую не смогут закончить. И мы должны остановить их, пока не погибло ещё больше людей.
Он повернулся к напарнику:
– Завтра начнём с опросов. Кто-то должен говорить. И найдём того раненого. Он – ключ ко всему.
О проекте
О подписке
Другие проекты