Глава 4 Дом – Не милый Дом

И снова я тут. Я уже думал, что жизнь пойдет по другому пути, но у судьбы свои планы на меня. Только что я снова потерял все и вернулся сюда, но вернулся я уже более взрослым и сильным человеком. Мне скоро 15, и я могу постоять за себя. Хотя внутри всё равно было то же ощущение, что и в первый раз: будто ты не человек, а вещь, которую сдали обратно в камеру хранения.

Я вышел из комнаты и увидел Глиста. Он посмотрел на меня:

– Ой, смотрите, кого к нам занесло! Ну что, опять семейку пришили?

Он язвительно протянул мне руку, а я выбил из него дух ударом в поддых и сказал, что если тот еще хотя бы раз посмотрит на меня, то его будут нести шестеро. Он понятливо кивнул головой и упер отсюда. Я смотрел ему вслед и думал: раньше я бы боялся, что он вернется с толпой. А сейчас мне было плевать. Пусть возвращаются. У меня для каждого найдется.

Я же снова начал вливаться в эту жизнь. Тут все изменилось: стало более новым, но при этом жестким. Там ты был своим в какой-то мере, а теперь тут нет своих. За два года, что меня не было, старые успели выйти, новые нагнали. Те, кого я помнил мелкими, теперь ходили с бычьими шеями и взглядом, который бывает только у тех, кого здесь ломали. Или тех, кто ломал других. Так, ну тут главное не потерять себя, иначе это всё.

Я решил, что продолжу тренировки. Сегодня мы работаем на улице, надо узнать, что там вообще есть. Через 3 часа мы пошли работать во двор – убирать ветки, подрезать кусты, полоть, копать, таскать. Работа была тупая, но я любил такие дни: когда тело занято, а голова может думать о своем. Я думал о макиваре, о лесе, о том, что мне нужно будет как-то выкраивать время по ночам. Днем тут не потренируешься – сразу спалят. Я зашел в сарай на территории детдома: там были доски, грабли, лопаты, мешки. Так, из досок можно сделать макивару. Но где ее поставить? – подумал я. Вариантов было немного: либо в лесу, либо на заброшенной стройке. Лес ближе, но там темно, а зимой вообще снег. Стройка дальше, зато там есть крыша. Надо будет разведать оба места. Но мои размышления прервал голос педагога: он сказал, чтобы я собирал весь хлам и тащил на мусорку. Когда я закончил, всё уже закрыли, а нас загнали.

Наступила ночь, и я решил, что надо хотя бы предупредить Лизу, где я оказался. Я лежал и смотрел в потолок, понимая, что если не сделаю этого сейчас, то не прощу себе никогда. Она была единственным человеком за последние годы, кто смотрел на меня не как на зверька из клетки. Я открыл окно и выполз. Я знал, где она живет. Туда было идти 3 км, но что поделать? Я побежал. Ноги несли сами. Я перепрыгивал через заборы, срезал углы, дышал так, будто за мной гнались. Хотя за мной правда могли гнаться, если бы кто-то заметил, что меня нет. Прибежав к ее дому, я для начала спросил, сколько времени, у прохожих. Мне ответили, что сейчас 23:30. Поздновато, но может, не спит. Я залез через окно в подъезде на 1 этаже и пошел на ее 16 этаж. Постучался. Да, не совсем хорошая идея: ведь откроют, вероятно, ее родители, а если они знают, что я снова беспризорник?

Дверь открылась. Там стоял ее отец.

– Здравствуйте.

– Чего тебе?

– Можете позвать или просто передать вашей дочери, что это я, Артем, и что я уезжаю.

– Это кто? – прозвучало в коридоре. Это была мать Лизы.

Я ответил, что одноклассник, пришел попрощаться.

– Так это ты, Артем?

– Да, а что?

– Иди отсюда, беспризорник! – крикнула она.

Это слово ударило сильнее, чем кулак Глиста. Беспризорник. Она даже не спросила, жив ли я, не спросила, что случилось. Просто – иди. Отец Лизы посмотрел на меня хмуро. Он был огромный и сердитый.

Я сказал:

– Хотя бы просто передайте ей, что она меня больше не увидит. Пожалуйста.

Он посмотрел на меня и кивнул, сказал, что тоже переезжают, а потом с шумом закрыл дверь.

Я отошел на 5 метров, а потом заплакал. Жизнь снова разрушена! Я не плакал, когда умерли родители. Не плакал, когда меня забирали в детдом. Не плакал, когда меня избивали толпой. А тут стоял под дверью и ревел, как маленький, потому что понял: Лизы тоже больше нет. И никогда не будет.

Я долго гулял по ночному городу. Он был уже не моим. Город спал. Горели редкие окна, где-то лаяла собака, где-то пьяный горланил песню. А я шел и понимал, что мне здесь нет места. Ни в этом городе, ни в этом мире. Я забыл лица и голоса своих родителей, я забыл черты лица той воспитательницы детдома, что любил, я забыл лицо дяди Вани. Я начал забывать, кто я. Я остановился у витрины какого-то магазина и посмотрел на свое отражение. В стекле стоял чужой парень с пустыми глазами. Я не узнавал его.

Я пришел окончательно разбитый. Это был последний крючок, державший меня. Когда он оборвался, я почувствовал, что падаю. Не физически – внутри. Будто в душе что-то лопнуло и теперь оттуда вытекает всё, что еще держало меня человеком. Я нашел отбросов, на которых забили вообще всё. Пришел к ним. Они курили, пили и занимались какой-то херней. Я смотрел на них и видел свое будущее: опухшие рожи, мутные глаза, никакой жизни, только одна цель – дожить до следующей дозы. И мне вдруг стало всё равно. Пусть так. Какая разница. Я сел к ним, попросил – и улетел. Первая затяжка ударила в голову так, что я забыл, где нахожусь. Потом еще. И еще. Мир перестал существовать. Не стало боли, не стало памяти, не стало Артема. Осталась только пустота, и она была теплой. Я просто коротал дни, делая затяг и улетая на полдня. Я не делал ничего, кроме сна и употребления той дряни, которая у них была. Да я не знаю, что это было. Мне было всё равно, я просто брал.

Иногда я приходил в себя и видел, что лежу где-то в подвале или в заброшенном доме. Рядом валялись такие же, как я. Кто-то храпел, кто-то блевал, кто-то просто смотрел в потолок стеклянными глазами. Я снова затягивался и улетал обратно. Так было легче.

Так пролетели полгода. Полгода, которых я почти не помню. Отдельные кадры: чье-то лицо, драка за дозу, холод, голод, снова укол, снова забвение. Я превратился в животное, которое искало только одного – следующего раза. Пока в одной из отключек мне не приснился сон: мне 30 лет, я заросший наркоман, побираюсь в каком-то бомжатнике. Во сне я протягивал руку прохожим, они брезгливо обходили меня, а я даже не обижался – я просто ждал, когда соберу на дозу. Потом я увидел свое лицо в луже – и закричал. Это вернуло меня в жизнь. Я проснулся в холодном поту, трясясь от ломки и от страха. Впервые за полгода я испугался не боли, не побоев, не смерти. Я испугался, что этот сон станет реальностью. И правда: так можно улететь на полгода, но если я сейчас не брошу, я улечу навсегда. Из детдома меня выпустят в 18, а оттуда уже не вернуться. Я вспомнил, что когда-то умел драться, когда-то у меня была цель, когда-то я хотел жить. Не для того, чтобы просто дышать, а чтобы доказать всем, что я сильнее. Я ушел от них в ту же минуту и попросил более не предлагать и не давать мне ничего, даже если я попрошу. Они посмеялись, сказали, что я все равно вернусь. Я знал, что не вернусь. Потому что если вернусь, то обратной дороги уже не будет.

Я открыл сарай, в котором лежали доски, и соорудил простую макивару. Руки тряслись, я плохо соображал, организм требовал свое, но я забивал гвозди и думал только об одном: если я остановлюсь – я пропал. Я отнес ее в тот лес. Там же из палки я сделал брусья и турник, а из мешка сделал манекен для борьбы. Из досок вырезал нож, автомат, пистолет, а камни использовал как гранату. Каждый предмет я делал с мыслью, что это не игрушки. Это оружие. Мое оружие против мира. Я сделал в лесу себе мини-комплекс в тот же день. И сразу начал заниматься, вспоминать то, чему учился. Тело не слушалось, мышцы атрофировались за полгода, легкие горели, но я заставлял себя двигаться. Потому что если я лягу – я уже не встану.

Наступила ночь, я отрубился. Следующий день был только лишь в предвкушении ночи, в которую на несколько часов я уйду на ту самодельную спортплощадку. Да, сна стало не хватать, и я стал досыпать по 20 минут, где мог. На уроках я спал с открытыми глазами, на еде – с закрытыми. Воспитатели ругались, но мне было плевать. Я жил только ночью.

Также этим новым днем я быстро перескочил через забор и добежал до книжного букинистического магазина. Отдал заработанные на разных подработках от интерната деньги. Мне сделали большую скидку, так как я детдомовский, да и брал я спец литературу, которую никто не покупал. Я брал про криминалистику, про войну, про спорт, про науку, химию и психологию. Я брал всё, что могло сделать меня умнее, сильнее, опаснее. Книги стали моими учителями, раз уж нормальных учителей у меня не было. И понес к себе под кровать. Под кроватью у меня была тайная библиотека. Я прятал книги под досками, чтобы никто не нашел. Если бы их нашли, мне бы влетело. Но риск того стоил. Я читал сводки преступлений и зверств, и меня крутило на месте – я сам через это проходил. Читая про убийц и маньяков, я ловил себя на мысли, что понимаю их. Не оправдываю, а понимаю. Когда у человека отнимают всё, он перестает быть человеком. И становится способен на всё. Та ненависть даже без сна давала мне энергию идти ночью и тренироваться.

Вот и настала долгожданная ночь. Я начал с бега. Бежал по лесу, не знаю сколько. Ветки хлестали по лицу, я спотыкался о корни, падал, вставал и бежал дальше. Лес ночью живет своей жизнью: ухают совы, шуршат мыши, где-то треснет ветка под лапой зверя. Но я не боялся. Я сам был зверем. Просто выбрал участок 1000 шагов и оббегал его 12 раз. Потом 300 приседаний, 500 пресса, 200 отжиманий, 150 брусьев, 100 подтягиваний. Счет помогал не сойти с ума. Раз, два, три… Когда доходил до ста, мысли отключались и оставалось только тело. Это вполне реальный результат, даже не для лютого спортсмена, так что не удивляйтесь цифрам. В одной книге я вычитал, что надо много отдыхать. И когда мышцы болели от травм, я не делал физо, а тренировал элементы освобождения, побега, военной тактики, приемы рукопашного боя. Я представлял, что на меня нападают, и отрабатывал защиту. Я представлял, что нападаю сам, и отрабатывал нападение. Я прокручивал в голове сценарии драк, убийств, побегов. Чтобы в реальности не думать – просто делать.

Но для меня тренировки были еще и способом закалить характер и убить прошлое. Я тренировался до тех пор, пока уже не мог думать, а потом делал в два раза больше. Боль была моим другом. Когда болело – значит, я жив. Когда не болело – значит, я недостаточно старался. Каждую ночь я брал один удар и делал его, пока он не становился рефлексом. Я вставал у макивары и начинал бить: прямой удар, удар, удар, удар – и так каждую ночь, пока этот удар не становился быстрым и сильным. Потом боковые, апперкоты, ноги, колени, локти – с бросками и болевыми точно так же. Да и с военной подготовкой и ножом. Нож я сделал из дерева, но относился к нему как к настоящему. Удары, захваты, освобождения. Я знал, что если когда-нибудь возьму в руки настоящий, то не промахнусь.

Зимой было тяжелее всего. Снег, холод, темнеет рано. Я утеплялся, как мог: две кофты, найденная где-то шапка, рваные перчатки. Руки мерзли, но я все равно бил. Иногда до крови. Кровь на снегу – это красиво. Особенно если знаешь, что это твоя кровь и ты сам выбрал ее пролить.

Иногда я срывался. Не на наркотики – на мысли. Садился на снег и вспоминал. Родителей, зоопарк, Лизу, дядю Ваню. В такие моменты хотелось выть. Но я не выл. Я вставал и начинал бить снова. Потому что если дать себе волю – все, приехали.

Через 3 года я стал другим. Я перестал считать дни, недели, месяцы. Остались только тренировки, книги и ночь. Я почти не разговаривал с людьми, потому что они были мне не нужны. У меня была цель. Я жил ради тренировок, а тренировки ради мести. Мести жизни. Тем, кто лишал меня всего. В первую очередь это был я сам. Себя я и убивал, чтобы прийти и убить остальных. Каждую ночь, доводя себя до изнеможения, я убивал в себе того слабого Артема, который плакал под дверью Лизы, который тянулся за дозой, который верил, что мир может быть добрым. Тот Артем умер. Остался только этот – холодный, пустой, опасный.

Вот и стукнуло мне 18 лет. Меня выпустили, но я даже не заметил, как пролетели 3 года. Сборы были короткими: старая одежда, пара книг, деревянный нож, который я все эти годы таскал с собой. На прощание я даже не оглянулся. Этот дом никогда не был моим. Я просто читал и тренировался. Я вышел из общества и даже из пространства. Мне уже было всё равно. Я стоял у ворот детдома и смотрел на дорогу. Она вела в никуда. Но я знал, куда пойду. Потому что у меня оставалось только одно дело – война. Я знал, что боевые действия идут уже год, и что начинается битва за укрепленный город-крепость – Бахмут. Туда я и отправлюсь. А если выживу – продолжу свое дело. Я не знал, что за дело. Месть? Справедливость? Просто убивать? Но я знал одно: назад дороги нет. И никогда не было.