Улов свой он положил на стол, освободив для визуальной пустоты требуемое пространство. С виду ожидаемо тривиальный, тёзка жителя морских глубин – разве что из подсознания, не спешил демонстрировать ему своё естество. Оно и понятно, кому охота ложиться под нож хирурга, который по образованию – терапевт. Но мысль рождённая мертва. По крайней мере, здесь, а много ли проку вздыхать о покойнике! Прежде чем приступить к эксгумации, он всегда подолгу любовался. Вспоминая обстоятельства или, как сейчас, возможно, и саму причину, её породившую. Вроде просмотра школьного альбома, за которым не грех прослезиться и состоявшемуся мужчине. Улыбался, поглаживая скатерть и заставляя нервничать безвкусную пару напротив. Бывает, последним решительным усилием попыталась исчезнуть пойманная, такие вот голубки выпукло неравноценны, вроде цветущей молодостью надежды в объятиях истлевшей зрелости. Случается, привлекательны оба – впрочем, куда реже. Иногда – ни разу, правда, за рамками воображения, можно наблюдать симфонию равных, обильно растрачивающих друг на друга привлекательность и ум, коими щедро одарила их мифическая суть вещей. Но сегодня наличествовало два фатально блёклых персонажа без надежды даже на реинкарнацию – таких и в растения не возьмут, нервно просматривавших меню да изображавших попутно пресыщенность.

Откуда берётся в людях желание почувствовать себя нищими, Арик понять не мог. Ведь в дорогом не по карману кабаке, особенно если речь при этом идёт о среднего пошива ресторации, трудно почувствовать себя действительно комфортно. Визит становится чередой компромиссов с настроением, стремительно превращающимся в калькулятор, отчаявшийся насчитать достойный КПД широкого жеста. Вода без газа, пол-литра дешёвого пива, суп и салат. То же и для дамы. Разве за вычетом алкоголя – в беззвучном вздохе облегчения чуть приподнимается спина кавалера, уже рассчитавшего промежуточный итог приобщения к миру роскоши и богатства. Десерты его не манят. Его вообще ничего не манит, особенно далёкая от юношеских грёз баба напротив, но претенциозность жизни обязывает. Иначе добрые приятели на том конце сети решат, что она у него скучна, безынтересна, и вообще он лишён оригинальности. «А оригинальность в мире посредственности, – вступает он в спор с неумолимыми цифрами, – это актив. Даже если выдуманный. Потому как выдумать оригинальность – это ведь тоже своего рода оригинальность», – хитрый стратег уже почти смирился с неизбежностью трат, но тут эта сволочь попросила винную карту.

«Винную карту, – едва возведённое здание причинно-следственного благополучия получает жестокую трещину в основании фундамента, и без того заложенного на нестабильном грунте. – Куда тебе ещё вина, дура, – улыбка на лице становится чуть неуверенной, но общий фон приятности удаётся сохранить. – Придётся терпеть, – врубается танковой свиньёй довод разума. – Иначе бессмысленным окажется всё то, что уже заказали, – шаткое равновесие снова достигнуто. – Но вино… – и снова утеряно. – Ещё и, не дай бог, целая бутылка. Зачем же сразу столько, если на втором свидании мне отдаться не собралась… И всё равно дорого, – призрак надежды отступает под давлением неумолимости обстоятельств. – Нет, вы поглядите. Тоже мне – дама, будто не на остановке троллейбусной с тобой познакомились. Ещё про Париж мне в шестой раз начни рассказывать, куда тебя со школьной группой возили. Ах, Монмартр. Ох, Монпелье. А в профайле ни единой фотографии. Заграница-то выдуманная, а платить мне придётся по-настоящему».

– Будьте любезны, что можете порекомендовать из французского?

«Точно, – приходится уткнуться в телефон, чтобы не выдать раздражения. – Курва старая, тридцатник уже, поди, а туда же. Время собирать камни и мужиками молодыми… Хорошо выглядящими в свои тридцать шесть… С небольшим. Пузом, – проклятая самооценка вновь даёт сбой, и как не вовремя. – Счёт на двоих поделить? Глупо, эта баклажка и половиной выйдет дороже всего остального, да все труды впустую. Чёрт меня дёрнул назваться успешным менеджером. За вычетом арендной платы и кредита за мобильный, аккурат половину месячного успеха тут и оставлю. Мама права, надо в церкви или библиотеке знакомиться. Они там скромнее и всегда под святошу удобно закосить, что по кабакам не шляется. Сие есть блажь заморская, антихристова лжа, как Ленин сказал. На такое уже ничего не ответить, тут или кино многозначительное дома пару раз да в койку, или до свидания. Как ни крути, а мимо кассы, подруга».

– Из белого же могу посоветовать, – продолжал где-то на фоне официант.

«Из белого он может посоветовать, – злился всё больше кавалер, силясь придать лицу согласный с обстоятельствами налёт поиздержавшейся галантности. – Много ты понимаешь. Бумажку дали затёртую с текстом: на, учи. Сверху-то советовать, не твоя же деньга. Интересно, сколько он получает? О чём бишь я, к чему это вообще. Чаевые ему не оставлю ни за что, а придётся. Обложили, гады. Простого русского трудягу легко обложить, ну да ничего, мы вам припомним сорок первый. Ровно сочтёмся, ни копеечки не упустим и процент не забудем. Хороший процент, смачный. Я тебе, тварь, ещё «зайдём в кафе» это припомню. Думаешь, обкрутила, так ничего, долг платежом красен, а я подожду. Тот, кто ждёт, всегда найдёт. Антоха прав, их мало бьют сейчас, отсюда и оборзели. Как он свою тогда приложил, любо-дорого глядеть. Ребром ладони так, у самой двери, на выдохе по печени – хлоп. Та аж осела, он её под ручки и в коридор. Всё чинно-благородно, но то же и при гостях: глаза-то опустили, да правду-матку скушали. Он бы ей и зубы после выбил, только пасть новая стоит как целый автомобиль – ведь и пьяный вдрызг, а соображает, в такую лажу, как я сейчас, точно бы не попал».

– Выпьешь со мной бокал?

– Конечно, милая, – тут же испуганно, будто пойманный на окончании преступной мысли, ретиво ответствовал испытуемый на финансовую состоятельность.

«Заделать бы тебе ребёнка, чисто к ноге привязать, только совсем же страшная станет. Ладно, сгорела хата, гори сарай; может, зад когда позволит, не молодая уже…» И, расплывшись в плотоядно искренней улыбке, он громогласно, но слегка преждевременно изрёк тост за «Столь без сомнения и неожиданно приятное знакомство».

А рыба в тот вечер ушла.

Улыбчивая молодая красавица Анна без единой морщинистой мысли в голове ступала по вездесущей теперь в городе мостовой легко и непринуждённо, будто едва заметно парила. Она всегда оставляла себе имя и образ последнего мужчины, пока не являлся на авансцену новый – если повезёт, во множественном числе. Поразмыслить над удивительно практическими выводами Арика, безусловно, стоило, но отчего-то хотелось побыть ещё немного бесхитростной простушкой. Примеряя один за другим характеры и надеясь отыскать среди бесчисленных масок свой, не устанешь радоваться поразительной многогранности окружающего. С одного взгляда и под одним углом мир по большей части одинаков, ощутить его наполненность и полновесность возможно лишь через несколько, а лучше и вовсе бесконечное число восприятий. Не в силах ещё сформулировать идею, она тем честнее отдавалась ей, не изгаженной уродливой формой слов.

Желание, очищенное от шелухи социальных комплексов и конъюнктуры морали, превращало её в античную богиню, яркую непосредственность, очаровательно страстную натуру. Наконец – оно дарило ей свободу. Настоящую, не обрисованную границами на политической карте и не истыканную флажками покорения на глобусе. Прежде всего, свободу думать. Оставив на берегу чужой теперь земли громоздкий, но притом совершенно никчёмный багаж, пересекала жизнь легко, не чувствуя притяжения. На свет её слетались жаждущие приобщиться к знанию или просто красивому телу – последнее, к слову, доставляло ей куда большее удовольствие, нежели оргия с примесью душеспасительных бесед, любили её не всегда долго, но, спасибо профессии, неизменно искренне. Замешанная на вознаграждении связь лишена фальши, она проста и бесхитростна, как и надлежит быть чувству. Любовь – это когда он делает с ней всё что хочет, и сама суть её отзывается ему. Всё остальное – только сублимация. Ни дня, ни часа, ни секунды они ей не врали. Если желание уходило, вслед за ним уходили и они. Возвращаясь исключительно с ним же.

Парадоксально и гнусно, но зацикленное на регламентировании общество вытравило чистоту и непредвзятость отовсюду, превратив всякую единицу в носителя внушительного списка запретов, не имеющего и, что куда важнее, не желающего иметь представления об их источнике, закономерности, оправданности и последствиях. Человек больше не мыслит, но транслирует, передавая далее по цепочке полученную информацию. Что даёт первоисточнику возможность сначала искажать, затем превращать, а после уже создавать – всё, что потребуется. Вертикаль не только власти, но и мысли. Добровольное превращение индивидуума в кластер и программный код. Горячо желанное превращение, вряд ли, к слову, имеющее какую-либо центральную направляющую длань, разве кучку оседлавших стихийный процесс бенефициаров. Чья основная задача не столько править – процесс не требует больше усилий, сколько спасти остатки собственной личности от вируса распада. Абсолютная информация, терабайты личного мнения сжались до единственной формулы видения: хочу быть рабом, при условии, что все вокруг тоже рабы. Возможно, более успешные, богатые и красивые. И тем не менее. Которые также боятся и трепещут. Замечают и рапортуют. Братья и сёстры.

«Они хотят быть хозяевами, понимаешь, – однажды всё-таки напившись, исповедовался ей вернувшийся из очередной командировки Натахин фаворит. – И они правы. Зачем быть стадом всем, если довольно и девяти десятых. Пусть живёт сильный, полнокровный, решительный, а остальные, выживая, на него работают. До тех пор, пока Акела не промахнётся. Тогда кровь обновится – ясное дело, не без крови, ну так ведь естественный благословенный природой ход вещей. Никакая железная рука не согнёт народ, который не хочет согнуться. Вот только он же хочет… Так пусть лучше военная демократия с переворотами, резнёй и чем угодно, что выбросит на поверхность достойного – быть выброшенным на эту самую поверхность в это самое время. Нежели пожизненная стабильность диктатуры, обеспеченная тотальным колпаком с действенным аппаратом насилия. Невосприимчивая под ядерным зонтиком к внешним раздражителям.

За что их бомбят, знаешь? Под знаменем пророка они хотят вычистить под корень информационную эру. Там ведь всё запрещено – даже книги. Они режут чужакам глотки, да – потому что там их земля. И никакую импортную свободную прессу там не хотят, о чём орут без устали на каждом углу, но их не слышат. Откуда, по-твоему, столь поразительное единство всех и вся государственных мужей, когда речь заходит о них? Как жаль, что дело уже проиграно, иначе непременно поучаствовал бы. Но теперь загонят дронами в горы, превратив в пещерных людей. Сотрут в порошок континент, оставив будущую житницу под паром полураспада. Жаль».

Красота существует ради красоты. У неё нет обязательств, предпосылок, аргументов и доказательств. Она ощущала такое нутром и выражала доступным естественным образом. Когда лучше всего умеешь любить – нужно любить. Ей одинаково далеки были протесты старого вояки и запросы шизофреника-эрудита, но что-то внутри безошибочно отделяло своих от чужих. Принадлежность трудовому лагерю легко прочитывалась буквально с лица, то же и циничный снобизм охранников-старост из народа, обеспечивавших нижнюю, важнейшую ступень субординации. Всего более мечтали они о праве стрелять в своих, а лучше и вовсе без предлога, но желанной команды свыше никак не являлось. Далее располагались чуть рефлексирующие, немного понимающие ставленники оттуда, с документальным благословением непосредственно магического синклита избранных. Впрочем, тоже не семи пядей во лбу, крепостные. Все они гордо именовали себя большинством, подразумевая здесь разом неподсудную правоту и индульгенцию – вполне, к слову, обоснованно.

Нельзя сказать, чтобы чужих она ненавидела или не желала, она их просто не воспринимала. Они существовали как пейзаж, смена дня и ночи или погода. Но не более. Провидение дало ей лучший инструмент познания себя и окружающего – глупо было затупить его о выращенный искусственно однородный материал. Для чувства, пусть и самого непродолжительного, всё ж таки требуется личность, а не бумажник или автомат по производству самомнения из комплексов. Приятная меланхолия нападала на неё где-то через сутки после очередной близости и, принимая во внимание темпераментную холодность Арика, теперь уверенно наступала вновь. Развеять тоску существовала масса способов мужского пола в количестве от двух до плюс бесконечности, но на сей раз захотелось её продлить, дать переродиться в нечто большее, чем лёгкий сплин, и посмотреть на интригующий финал. Раз вольность в экспериментах успешно сопутствует с тринадцати лет, отчего бы не дать ей выйти за пределы отчасти изведанной уже постели. Кто знает, на какие ещё радости способна жизнь.

Город захватило радостное ожидание тепла, ещё не скорого, но уже неизбежного. Люди высыпали на улицы, заняли лавочки, оседлали расшитые инеем дорожки, плотной стеной выстроившись перед солнцем. Дышали морозным воздухом, впервые после долгих холодов радуясь его бодрящей колкости. Уходящая зима – что исчезающая по волшебству старость. Наполняя забытой энергией юности, куда-то несёт без цели, улыбается без причины, заигрывает без конца. Существование обманчиво становится жизнью, и хотя годы научили легко распознавать жестокий подлог, до него пока что нет никакого дела. Слишком хорошо, молодо и весело. Лица прохожих светятся приветливостью – не казённой вежливостью госслужащего, но готовностью сейчас же, сию секунду, произнести доброе слово. Или даже помочь с чем-нибудь мило необязательным, вроде подержать дверь в магазине или доходчиво объяснить, как пройти к ближайшей станции метро. Всё будто предвосхищает тепло, включая нелепого морозостойкого бегуна, охотно демонстрирующего физкультурную исключительность из толпы праздношатающихся. В другое время раздражающий необходимостью уступить дорогу, сейчас этот горе-спортсмен вызывает скорее понимающие улыбки одобрения, в которых не чувствуется и капли иронии. Каждый будто стал немного ближе любому, кто рядом, и, хотя итоговое добродушие разнится согласно исходным параметрам человечности, общее настроение доброжелательности неизбежно.

Даже дети её не раздражали. В другое время неумолимая, сегодня позволила несколько ласковых взглядов в сторону обезумевших от радости малолеток. Не их в том вина, если распиханные по кластерам бизнес-процесса взрослые осмеливаются плодить светлое будущее в отремонтированных камерах многоэтажек, воспитывая чад при активном посредстве медиа- и контент-технологий. Телевизор оказался родителем куда более терпеливым наставником, желанным и неприхотливым в быту, так стоит ли ломать копья, если будущий социум всё одно перемелет чадо в однородную удобоваримую массу. Какой-то беспардонный недомерок бросил ей под ноги мороженое, слегка забрызгав сапоги. Она посмотрела на него и тут же возненавидела. Их всех. Захотелось вдруг страсти – не в форме привычной рациональной похоти, но болезненной, злой. Остервенелой, как охватившая только что злость. Ласковой и безбрежной, как непременно последующая за ней тоска. Трагичной, как… Накопленный опыт ярких сравнений дал сбой, бессильно сославшись на список литературы Арика.

Дома будто по заказу её ждала пустота. Она открыла дневник и прислушалась. Нарастающим звоном в ушах летело к ней что-то опасно новое, вот только страха отчего-то не было. Совсем.

– You can be anyone here. Just anyone, – она не понимала язык, но звуки отчётливо походили на музыку, чья незнакомая мелодия готова вот-вот обрушиться словами. – Some say this makes the fate untrue, but the untrue is what they are in fact. At last and at least. Words are the only – reality, obsession, meaning – whatever you like. An ancient code designed to produce space in an obviously timeless zone. And I am the part of it, more powerful of any gods you ever had. And I am here not for scaring, this time just for a piece of acquaintance. Hope you don’t mind. To be true I don’t need to care about that, but I would like to. There is something in yourself that makes me feel respect. To the choices you’ve made and mostly to the very fact that you exist. In the form of imagination, jumping from one perception to another.

Услышав звонок, бессознательно взяла трубку, из которой тут же появился Арик: «Слово. Слова всегда врут, слово – никогда. Не опошляйся до множественного числа, ищи ответ односложный, как смерть. Ищи, или я тебя сам найду – второе, поверь, куда менее предпочтительно. Диктуй адрес, завезу книги сейчас и сам, надо увидеть твоё лежбище».

Когда требуется, люди вроде Арика – если случалось быть кому-то вроде – передвигаются на удивление стремительно. Он мог добраться от окраины города до вокзала за полчаса, успев по дороге захватить из дома рюкзак с вещами. Так вышло и сейчас, незваный гость материализовался на пороге так быстро, будто следил за ней и находился где-то поблизости.

– Показывай, где он, – коротко бросил с порога, аккуратно, но почти мгновенно сняв обувь. Опытная жрица, она узнавала повадки помешавшегося бога. Не сила, но спокойное до флегматичности действие, без капли сомнения или ссылки на невозможность таковое осуществить. Взгляд, наверное, и не потухал, ловким приёмом усыпив её бдительность.

– Здесь, – опасливо дотронулась ладонью до дневника, будто перед ней лежал чей-то ребёнок, означенный на заклание вооружённым представителем этнической чистоты.

– И даже раскрыт, успела?

– Только начала.

– Ещё лучше, – он стоял сзади, положив руку на спину. Едва заметный толчок, лёгкий, но властный, и лопатки сжались в предвкушении. Упиваясь сомнением, не подалась вперёд сама, дождавшись, покуда та же холодная до безжизненности рука не надавила… Точнее, дала понять, что надавила, передавая желанный импульс, и вот уже лицо её совсем рядом с ним. Тем, кому она сейчас будет страстно и бесстыдно изменять, над чьей симпатией привычно надругается, в надежде заслужить достойное прощение. Долгожданный ритм начался. Тот, что сзади, без сомнения умел, двигая бёдрами будто в ритуальном танце. «Это тебе не потный спортсмен корпусом работает», – пронеслась в голове последняя мысль, и тугая вязкая нега, поднимаясь всё выше, окутала мозг холодным компрессом, предоставив её наслаждению всецело.

Кажется, она кричала, молила или молилась, но истерзанное желанием лицо осталось маской для всех, кроме немого наблюдателя из слов. На него смотрела она, перед ним открывалась. Его просила.

Ноги резко свело судорогой, и всё закончилось. Сидящая на полу, всё ещё одетая, но в приспущенном на стройные загорелые ноги белье, она была верхом сексуальности, и гордость сознания этого ненадолго превратила её снова в ребёнка. Арик восторгов, по-видимому, не разделял, вперившись в пустые страницы.

– Почему здесь ничего нет?

– То есть? – сделала она вид, что не поняла.

– Слов. Он пустой.

– Сам же сказал, что врут, чем теперь недоволен, – Малая не привыкла бояться, но этот тип мог удушить тут же, поддавшись мимолетному порыву или инстинкту. – Это же я, Аня. Просто ещё не начала его вести.

– Как-то ты слишком много понимаешь для…

– Шлюхи?

– Нет, для столь юной… Тем более – женщины.

– Гендерное превосходство вам не к лицу.

– При чём здесь превосходство. Я молодой, сильный, наглый и вполне ещё неглупый. К тому же у меня есть ресурсы, время и, наконец, мотивация. Следовательно, при чём здесь ты? – наверное, первый раз она видела его в замешательстве.

– Так спроси, – она попыталась усмехнуться. – Глядишь, что и расскажет.

– Теперь уже нет. Теперь я твой рассказчик.

– Звучит как рабовладелец.

– Хорошая фантазия, не находишь? Красота в услужении. Насилие… Падение, – каждое слово произносилось тихо, но отчётливо, так, что пробелы будто тоже отбивались пишущей машинкой. – Необходимость ублажать, полнокровная манящая юная привлекательность – для утех. Обязанность. Рок. Неизбежность, – ритм повторился, выбрав направление стихийно и безошибочно. Задыхаясь, она ловила обрывки фраз: исполненных всё той же грубой властности, хрипящих от возбуждения, столь родных и близких… Как ни один прежде.