– Хочешь стать богом, просто сойди с ума, вот и весь путь. Только там неинтересно, – рассказчик заметно дёрнулся лицом. – Скучная она, эта властность, обыденная. Всё по умолчанию, знаешь, – он схватил себя за мочку уха и трижды резко потянул вниз со словами: «Влезла, падла, запятая». – Когда всё хорошо и ты всему голова, последней и думать незачем. Вмиг превращаешься в дегенерата. Оттого все боги так хорошо начинают, а затем быстро скатываются до скабрезных поповских нашёптываний у алтаря. Мотивации нет, ты же уже – бог. Навечно и безвозмездно. А вообще всё это, – он обвёл взглядом помещение, – довольно тривиальное пространственное уравнение. Вселенная существует в восприятии муравья, живущего в той же Вселенной. Бесконечная самовоспроизводящаяся структура. Парадокс. Теоретически не опровергнуть, но и практически не доказать. Иными словами, – несколько сбавил тон, – платить я тебе больше не буду.

– Звучит как признание в любви.

– Оно и есть. Но ты дослушай. Независимо от границ восприятия, которые могут пролегать в зоне десятиминутной езды от центра родного посёлка, пространство, со всем его наполнением, иначе говоря, исчерпывающая, тотальная информация о нём, должно быть в состоянии уместиться во всяком сознании. В противном случае произойдёт неизбежный коллапс и системный сбой. Коли материя есть, но даже понятие о ней не умещается в отдельно взятой башке, иными словами, для кого-то не существует, значит, существование его не абсолютно. То есть сознание и материя должны быть едины и органичны, без возможности наличия по отдельности. Что в числе прочего объясняет и логику смерти, – он был добровольный неизлечимый шизофреник, её «приятель-метафизист».

– Вроде как онанист, только почётнее и с претензией, – традиционно грубо, но вместе с тем доходчиво изящно объяснил Арик происхождение очередного термина. – В претензии вся суть. Что ты там, кто ты, зачем и почему – препирательство для кретинов, спешащих сделаться одной из переменных искомого уравнения. Ценность имеет только неизвестность. Вакуум, неподвластный в том числе и богу, – уж поверь на слово. Настоящее, что существует лишь в будущем. И я, следовательно, говорю, что нет у меня с собой мелочи, – его монологи часто рождались и столь же бесследно терялись в хитросплетениях возбуждённого сознания. – Она мне в ответ, что у неё тоже. В принципе, ситуация для кода фатальная. Именно поэтому выход всякий раз следует находить, причём не самостоятельно, но исключительно продавливая обратную сторону. Раз только поддался, и всё – уложился в алгоритм. Обратного пути оттуда, надо понимать, не имеется.

Личность та ещё. Тот случай, когда никогда не знаешь, хорошо всё будет или плохо. Но скучно не будет точно. В порыве бреда, если подобное возможно у кого-то уже пребывающего в бреду, мог резко, иногда на половине предложения или фразы перейти на английский, что окончательно убедило её в полезности данного субъекта. Деньги, к слову, у него всегда были, обновляясь на карточном счету подобно бессмертным персам Дария, но секса не было никогда. То есть физиология наличествовала, а всё остальное нет.

– Понимаешь, – объяснял он ей. – С едой и этим делом у меня беда. Вкусно-то есть приятно, соответственно, но лень. Жевать что-то, тем паче, куда-то двигать. Оно мне к чему вообще? С первым, положим, совсем не поспоришь, и в сутки-двое раз необходимо заправиться, чтобы зубы от цинги не повыпадали – ты не представляешь себе, что такое протезирование… Помнится, две жизни угрохал на одну только коронку. А отсутствие второго какие даёт последствия? Гормоны да лёгкая, заманчиво будоражащая кровь агрессия. Так ведь же радость, и ведь куда большая, нежели пятнадцатиминутная физзарядка.

Может, служил у кого аналитиком на полном пансионе – богатые все почти любят злых шутов. Или жилплощадь хорошую в наследство получил – впрочем, вряд ли, от родителей-то алкоголиков, но непосредственно к трудовой деятельности Арик приучен не был. Совершенно то есть, вплоть до необходимости осуществлять некие простейшие телодвижения бытового характера. Как такие люди уживаются вместе с социумом, загадка для них самих, но сожительство неизбежно.

– Отсутствие окружающего обессмысливает отрицание. Да и немецкий автопром – штука тоже хорошая. В общем, всё одно к одному, – он редко баловал собеседников откровенностью, но уж если в чём признавался, то не иначе как в масштабах, что король-то голый. – Одиночество и мыслимо только в толпе – как фактор желанного принуждения. Ничего общего с осознанным выбором немногих патологически здоровых больных. Всякому нужна чужая жизнь, на страницах которой он себя пропишет – хотя бы в качестве жалкого эпизода. Иначе откуда эта бездумная страсть к деторождению – всего-навсего пачка листов чистой бумаги в переплёте, готовая история и автор в виде родителя. Со временем чадо станет развиваться само, но первые главы произведения останутся пожизненной – а то и посмертной – собственностью правообладателя. Видоизменённые, из поколения в поколение всё более, бесконечно извращённые, но всё же черты, отголоски, альцгеймерова память об истлевших предках… Но всё же что-то останется. В вечности. В надежде на вечность, – и, перегнувшись через стол, он подлил ей в бокал ещё красного сухого, не забыв, конечно же, и себя.

Притом сам пил какую-то древесной вони гадость под обманчиво заигрывающим названием чай. Происхождение сего благородного напитка станет, пожалуй, основным препятствием на аттестации в рай, а следовательно, и умысел создателя был очевиден. Состав нектара являл собой полностраничный перечень импортной пахучей дряни, доставлявшийся, по словам счастливого обладателя, рабочими из Пхеньяна. Где знакомые не понаслышке с голодом местные быстро освоили всю подножную флору, не исключая кореньев и грибковых, в результате соорудив рецепт зелья, обеспечивавшего любую степень работоспособности на диете из одной только брюквы. Арик усложнил состав, добавив вымученному невзгодами знанию порождённую юмором мертвецкой смекалку отечественного врача и туда же отдающую фатализмом эскулапову смелость. Итоговый пунш сохранял ему бодрость духа ровно четверо суток, после чего усталый организм, наконец, засыпал на долгие четырнадцать часов – без изнурительных упражнений едва ли способный задремать и на сорок минут.

Основной же секрет пойла, незаметный окружающим, заключался в способности отключать мозг на период монотонных, сугубо физических рефлекторных операций вроде чистки зубов, душа и, конечно же, еды. Развивая навык постепенно, со временем он дошёл и до прогулок, поездок на метро вкупе с элементарным диалогом у кассы и даже непродолжительными препирательствами с охранителями всяческого порядка. Его сознание находилось при нём, но за все вышеуказанные действия отвечала лишь моторика, включая таковую лицевых мышц, когда требовалось поддержать элементарный разговор. Суть которого в том, чтобы не приходилось ничего сочинять, ведь большинство житейских ситуаций легко укладывается в направляющие из нескольких фраз, как, например, диалог с патрулём:

– Добрый день, что-то случилось? – в ответ на дежурное приветствие и руку у козырька. И, независимо от ответа, далее: – Прошу, мой паспорт – гражданина этой страны.

Всегда уместен, даже если и не просили. Если не просили – особенно, такая предупредительность как бальзам на раны истерзанному паранойей уважения механизму карательной машины. Проходит ещё секунд двадцать, сопровождаемых иногда вопросами «Куда следуем» и прочее.

– Если что-то не так, давайте, пожалуйста, пройдём в отделение, вызовем понятых и пройдём все необходимые формальности, – третья и заключительная универсальная фраза, демонстрирующая похвальную готовность следовать авторитету мундира, но, в то же время, не допускающая его на оставшиеся пока законными семьдесят два килограмма личности. Тут же предложение идти, а не ехать – то есть совершить во имя беспочвенного, как уже и без того выяснилось, подозрения набор трудозатратных движений. Подчеркнув тем важность и осознанную необходимость бессмысленных действий. Иными словами, то, чего и добивается от своих граждан всякая порядочная власть, подсознательно реагируя на такие сигналы благожелательно. Поверх чего накладывается неумолимая арифметика потраченного времени в противовес отсутствию элементарного КПД от столь вопиюще порядочного товарища. А то, глядишь, и какого-нибудь юриста-патриота со знакомствами. Не бог весть какими, но простому сержанту в анархии правоохранительной системы только ленивый карьеры, при желании, не испортит.

– Благодарю, – в ответ на возвращающееся удостоверение личности, – до свидания, – непосредственно в процессе такого общения Арик мог без помех размышлять о чём-то ином, декламировать стихи или пребывать в кратковременном полудрёме. От государства в ответ ему полагалось стопроцентное доверие до лицензии на РПК включительно. Единственно жизнеспособный симбиоз нормальности и сумасшествия. Где стороны лишены очевидной предрасположенности, оставаясь лишь занявшими свою нишу участниками процесса.

– Сигарета во рту – осмысленность жизни. Не так уж и мало, – курил он всегда с упоением, втягивая дым насколько хватало лёгких, задерживая на пару секунд и затем громко выдыхая, – каждая затяжка есть совершенно определённый – куда точнее, чем все стрелки мира, – жизненный цикл. Та же медитация, даже техника дыхания соблюдается, но с добавлением прекраснейшего из наполнителей. Как же хорошо, непосвящённому трудно и представить. Я не про курильщиков, конечно, а про тех, кто умеет. Если мужчина курит на ходу, будь уверена, что перед тобой неисправимый середняк. Женщины такие вообще безвкусные, лучше и не проверять.

– Предположим, но отчего тогда куришь эту дрянь?

– Папиросы, – на этом мысль и закончилась.

– Забытая эстетика? – изучив повадки, она научилась поддерживать и разговор.

– Хвалю, подруга, растёшь. Не совсем. Ничего больше нет. Остался только Рим и вкус Житана. Всё остальное ушло. К тому же, попади мы на приём к английской королеве, тебя за эдакое убожество во рту погонят взашей, а меня уж точно напоят чаем.

– Ты разве пьёшь что-то без запаха помоев?

– Никак нет, следовательно, мешочек с заваркой всегда при мне. Герметичный, – поспешил он успокоить. – Следовательно, и не воняю. Посмотри в окно, не зря же мы сидим на веранде. Вот на этого, с беляшом наперевес. Гордый совладелец магазина канцтоваров для компьютеров.

– Чем этот-то плох?

– Ничем. Но неужели ты готова поверить, что он настоящий. People with once and forever faces.

– Арик, милый, я слишком много кого исключительно реально внутри себя ощущала, чтобы не поверить.

– Какой кошмар, нет, в самом деле, существа глупее женщины. Как жаль, что мужчины и вовсе беспробудно поверхностны. Никто не хочет смотреть глубже, видеть, различать. Суть вещей хотя бы, уж не говорю про нечто посерьёзнее.

– На тебя, следовательно, вся надежда.

– Не передразнивай. И лучше приведи в следующий раз с собой подругу.

– Зачем?

– Вы будете общаться, а я в вашем обществе пить.

– Но ты не пьёшь.

– Мой бог, когда же это кончится! А вот возьму и начну. Вдруг я всю сознательную жизнь грезил напиться в компании двух молодых прекрасных дам… И заблевать всё это веселье к матери, – добавил он, подумав.

– Чёртовой? – улыбнулась в ней против воли оскорблённая собеседница.

– У меня такая мать, что никаких чертей не надо. Ладно, что нового?

– Да много всего, пополнение у нас в артели, ещё одна…

– Вот и хорошо, – закончил Арик экскурс в будни полусвета.

– Замечательно, – не страдая комплексами, она не привыкла и обижаться. – Так как насчёт проникновения, – он испуганно поднял брови, – в суть вещей?

– Беда, – вздохнул он тяжело, – найти бы кого сведущего, страсть как неохота самому лезть. Рад, что не спрашиваешь. Правильно, туда нырнул и там остался, вот и вся история. Знаешь, иногда хочется с катушек поехать, но мы ведь и так живём в дурдоме, к чему усугублять.

– Или приукрашивать.

– Недурно, – развеселился кавалер. – Не подлить ли вам ещё, милая леди? Вино порой оказывает спасительное действие… – закончив многоточием, он едва удержался на границе оскорбления, так что получилось весьма эффектно. – А как ты хотела. Обязательно, обязательно нужен контраст. Особенно когда говоришь комплимент. Комплимент ведь, по сути, и есть завуалированное оскорбление. Лесть качествам, которые столь не очевидны, что требуют столь яркого освещения. Но в редких проблесках света становится только темнее. К вящей радости вашего покорного слуги, юмор способен нивелировать любую степень порочности, следовательно, и капля сарказма, растворённая в баррели отменной слащавости, придаёт искомому напитку требуемую утончённость. Ведь решительнее всего унижает женщину бестактность.

– Все стоят у забора и видят один и тот же забор. Так, помнится, ты в прошлый раз выразился, эстет хренов. И что же делать, отвернуться, наверх посмотреть?

– Не знаю, я просто глаза закрыл. С чего вдруг вопрос?

– Не знаю, как ты любишь говорить. Всё хорошо, местами феерично, как надо и как задумывалось. Есть подозрение, что лучше уже не будет.

– Тогда пусть лучше будет хуже. Чем никак. Когда-то и она была молода. Змеевидной татуировкой падая по телу вниз. Лет через двадцать о себе так скажешь, именно в третьем лице. Раньше понимание всё одно не придёт, следовательно, не забивай голову.

– Сколько тебе лет?

– Сорок. Но я давно уже умер.

– Сколько тебе на самом деле лет?

– Не знаю. Не помню. Достаточно. Жизнь длиной в потухшую сигарету. Не так уж и мало.

– Чем же ты столько лет занимался?

– Поиском истины.

– Нашёл…

– Если в чём-то нет красоты, то какая в этом может быть истина.

– Грустно?

– Выкладывай, – резко прервал он монотонный диалог. – Для чего ко мне сегодня привязалась?

– За мной ухаживает…

– Кто, маньяк? Послушай, я не хотел бы никого убивать, но заказать, если дело серьёзное, могу. Только сразу договоримся: без сантиментов, фальшивости искренних переживаний и…

– Восклицательный знак.

– Достойно, – Арик оживился стремительно, будто проснулся. – И давно?

– Нет. Я решила вести иногда от скуки дневник, и тот стал со мной говорить. Сам понимаешь, кому кроме тебя о таком расскажешь.

– Вполне себе фаллический символ, – задумался врач. – Чего хочет, войти в тебя орфографически?

– Ничего. Говорит только. Вроде тебя, как бы собеседника ему не хватает, точнее, слушателя. Я бы и подумала, что… как бы выразиться, фантазия тобой навеяна, но ничего к тебе не чувствую совершенно. Без обид, пока нет…

– Скорее наоборот, – теперь уже перебивал он. – Не вникая в детали сейчас, поверь. Определение всегда тривиально. Здесь не исключение. Итак: он говорит о чём-нибудь, чего ты не знаешь?

– То есть?

– То есть он образ нахватавшейся вершков смазливой шлюхи или он образован, галантен, осведомлён?

– Речь грамотная, правильная. Не скажу, чтобы изысканная, но…

– Прочла что из моего списка?

– Всё почти.

– Ясно, про речь забыли. Факты какие-нибудь, даты, события?

– Нет, всё в общих чертах, повторюсь, словоблудство в твоём духе, но я могу в следующий раз записать.

– Не вздумай. Говори, постарайся спросить о чём-нибудь – но аккуратно и не настаивая. Предварительный анамнез следующий. Всё окажется или плохо – но не фатально, с этим можно работать, или чрезвычайно плохо. В последнем случае это… – он поднял на неё глаза – непривычно мутные зрачки без содержимого; мысль горела в них, – это очень хорошо.

– Поняла в общих чертах, не расскажешь подробнее – отчего?..

– Нет. Собирайся и уходи. Книги новые доставлю с курьером.

– Благодарю за заботу, действительно приятно. Адрес мой…

– Пришлёшь. До встречи, по первым результатам звони.

– Кофе только принесли, – Арик молча вылил чашку в бокал с вином, – что ж, в таком случае – до свидания и спасибо за помощь.

– Не за что, – отчётливо, по слогам сказал он уже себе. Пелена вернулась, взгляд потух – привычное равновесие установилось.

Убедившись, что подруга действительно ушла, о чём заботливо доложил администратор, он выпил залпом собственного приготовления коктейль и тут же заказал абсент. Сам по себе алкоголь привлекал его мало, но, если наступал вдруг редкий момент подъёма или нового переживания, равно как требовалось о чём-то подумать – именно не трезво, как можно сильнее оторвавшись от рутины ненавистной действительности, тот становился обязательным атрибутом. В тех редких случаях меры Арик никакой не знал, ибо критерием являлось достижение определённого состояния или просветления, но никак не способность удержаться на ногах. Однако и в состоянии пьяного беспамятства, пытаясь оставаться вежливым, он будто провоцировал окружающих, включая, что особенно важно, персонал ресторана, оказывать ему всяческую помощь в достижении тактической цели – вроде туалета, нового знакомства или места для курения. До дома же всегда доходил пешком и без приключений – тренировки передвижения на рефлексах не прошли даром. На фоне типичного, чересчур выпившего посетителя смотрелся эдаким отечественным джентльменом, не теряющим осанки хорошего воспитания и в полной несознанке.

Официант понимающе кивнул, по пути в бар сообщив администратору о начале заплыва, как называл подобное сам автор. Всё тут же сделалось мягким – знакомое свойство любой интоксикации, податливым и самую крайность обворожительным. Впрочем, столь же быстро экспозиция научена была и меняться, стоило оказаться на веранде пошлой шумной компании или парочке характерных предпринимателей с юга, коротающих время за разговорами о делах, никогда делами не заканчивающихся. Сегодня, как по заказу, а вероятно, лишь вследствие буднего дня, публика или скромно пила кофе в противоположном конце, или спускалась в подвал караоке – жерла пьяного вулкана, откуда никто и никогда не возвращался трезвым. Антураж вполне подходящий, чтобы спокойно одиноко подумать. Поскольку вследствие отсутствия тяги к воображению Арик ходил всегда в одни и те же заведения, его привычный распорядок был там хорошо известен, следовательно, опасаться нарушения лейтмотива назойливостью официантов не приходилось. Они вообще относились к нему со странной в иных ситуациях теплотой. Наличие постоянного гостя, достаточно вежливого, чтобы не ругаться матом и не вести себя как скот на основании только лишь баланса дебетовой карты, сделалось, по-видимому, исключительной редкостью, превратив его в желанный атрибут, деталь обстановки или мебели, вроде красивого стула немассового производства. Наличие человека порядочного – как, возможно, ошибочно полагали сотрудники, – придавало обыденному процессу смысл. Поскольку трудиться приходилось не только с целью потешить чьё-то раздухарившееся тщеславие, помочь эффектно и недорого выгулять девушку или банально нажраться – иных мотивов столичные рестораны не ведают, но и дабы оказать услугу, местами даже услужить, «человеку с большой буквы Ы», как величал себя в припадке непосредственности Арик.

Мысль на этот раз не заставила себя ждать, благо и без дополнительного стимула плескалась на поверхности. Чем-то напоминая рыбалку, опыта которой он, понятное дело, не имел, разве что с иным алгоритмом ловли: испарить или выкачать всю воду, дабы затем спокойно и без рывков подобрать на дне искомого марлина. Путь не сказать, чтобы наиболее простой, но тем и привлекательный; ко всему прочему – не быстрый. Подобный трофей нельзя травмировать, выуживая, тем паче – подсекать и так далее. Следовало подойти к проблеме со всей заслуженной основательностью и спокойно удалить лишнее – H₂O отступала по мере поступления H₂N₅OH, что соответствовало, в том числе, сугубо химическому воздействию алкоголя на организм. Именно поэтому следовало напиваться бокалами, стопками или роксами, не привлекая к действию непосредственно бутылку, остававшуюся в баре. Иначе существовал риск принять дно стеклотары за искомое дно раньше времени или, наоборот, досрочно опустошить сосуд, упустив момент нужного восприятия. Он верил в алкоголь, как индейцы верят в мескалин, с той лишь разницей, что объективно признавал за первым отсутствие всякой результативности, кроме нарушения моторики. То есть не верил вовсе, но именно это и создавало нерушимую логику действия. Опять же напиться по поводу всегда приятно.

За окном шумела неугасающая жизнь, чего-то хотела, к чему-то стремилась и чему-то изредка радовалась. В остальное время население с семью нулями переживало острую фазу кризиса под названием рутина, ибо всё вокруг конечно, а минут, часов и дней несоизмеримо предостаточно. Слева послышалось какое-то движение – то подчёркнуто жизнерадостный мастер трубки принёс очередное произведение табачного искусства. Арик не любил кальян, но любил процесс, движение, которое сообщал очевидно неживой предмет окружающим людям, а кто поручится, что и не душам. Один творил и созидал, другой вдыхал и разрушал, создавая вполне ощутимую растянутую в происходящем связь – не лишняя деталь во всяком поиске.