Всё это она знала исключительно от него, но другого и знать не хотела: лучше верить в посредственного бога, чем сожительствовать с умелым плотником. Кум мог травить байки часами, теряясь в нагромождениях правды и пестуя единственно непогрешимую ложь, покуда рассвет и вездесущий счётчик не останавливал назойливое, но всякий раз умелое приключение. Любовник он был так себе, зато умел растопить лёд стеснения, заодно подсказав остальным, как продолжить общение за пределами койки. Естественное, без трусливой грубости и показательного разврата. Ведь пошлить в постели – уместно и приятно, но оставлять текущую парадигму в минуты покоя и откровенной беседы – значит пошлить вдвойне и невпопад; за такое у востребованной дамы легко попасть в немилость. А шлюха, в отличие от просто женщины, отказывает раз и навсегда.

С годами Калина малость обрюзг и поблёк, как сам выражался: «В результате детей, супруги и хозяйства», но задор сохранил, казалось, уже навсегда. У него был талант жить, смотреть на вещи легко и не держать зла – такие люди заслуженно процветают в любые времена, и уж тем более нынешние, когда стадное чувство приравнено к изысканному стилю. Снабжая за негласный, но умеренный процент подвизавшихся граждан всеми мыслимыми из «почти законных» – авторство очевидно – удовольствий, сам воздерживался ото всего, за исключением особо соблазнительной продажной любви, к коей, безусловно, принадлежала его «милашка Ксю». Выбор имени, однако, был весьма тривиален: первая безудержная страсть, застуканная в объятиях лучшего друга. Попробуй после такого верь людям и, тем паче, женщинам, но Кум, тот редкий случай, когда уместно повторение, «в голову не брал». У него там всё оставалось девственно чисто, только что ветры не гуляли, и никакие метаморфозы сломить жизнелюбивого сына степи не могли. Красная подсветка вполне нестарого «Форда» с механической коробкой, атмосферная музыка и запал скаковой лошади – инстинктивно пытался обогнать по встречке, даже следуя в траурном кортеже.

Там вообще много и обильно умирают. Отпевание – часами в душной комнате у начавшего смердить тела, прощание – истерики и плач навзрыд, поминки – в заставленном столами помещении ночного клуба под вывеской «Домино», где покойник вчера ещё жил и любил. Где в этот день будет двое поминок. Где распорядитель – невнятный чванливый алкоголик с претензией на церковность, в ответ на комментарий официанта касательно превышения заявленного числа гостей и недостатка стульев, хихикнув, будто несбывшийся суженый Дюймовочки, горделиво проквакает: «У меня всегда так». Где сцену эту вместе с остальным посёлком накроет вездесущий запах сахарной свёклы с ближайшей фабрики, оставив сладковатый привкус даже в ноздрях – даже её величества смерти. Где всё это взаправду, по-настоящему, без тени фарса или примеси гротеска. Где просто такая вот жизнь.

На закономерный вопрос шокированного чужака вдова ответит покорно: «А что сделаешь. Надо выдержать». И страшная гордость обуяет рефлексирующего эмигранта, заскочившего проститься с мимолётным приятелем юности. Принадлежность – или хотя бы только причастность – к эдакой силе расправит грудь и поднесёт к губам сигарету, назло и вопреки тысячам предостережений из того, пусть ненадолго, но радостно чужого мира. Который считает часы и отмечает дни в календаре – вместо того, чтобы смело жить и умереть. Наплевав на всё приходящее, смотреть в лицо судьбе с такой уверенностью, что рафинированная гречанка Мойра, обомлев, быть может, даже отведёт взор. А то и выронит с испугу поводья.

He woke up feeling pain in the stomach. Which was quite unusual, considering he was just an exclamation mark of this very sentence. Quite alive to being able to consider… The fact of resurrection at all times and scenarios. From sentence to sentence, hiding above every little coma, waiting. Once appeared again, highlighting the idea for a very moment, while making it once and forever dead. Just a piece of a joy – including all the motivation. It was strange how anyone could have been so uncertain, but it worked every time. For years, centuries and pasts.

Poetry was still usual here in cheap bordels, but never in expensive ones. He therefore stopped for a moment, even though not understanding much.

 
– Как если б мы во дни по стилю
Грегорианского числа
Вплели в повествование моржа.
Достойно, в меру деликатно,
Хотя не очень, впрочем, кратко
Изобразили бы его
В плену отдохновений. Но
Семья и дети, кознь немалый,
Что та Москва, спалённая пожаром,
Поругана и обесчещена она,
Что самка нашего моржа.
Которую забыли мы превратно
А если быть прямей, то гадко
Оставив воле случая и честь,
И сломленную повествованьем лесть.
Означенную выше столь же гладко,
Сколь можно ожидать нападки
 
 
На представителя профессии одной,
Не погнушавшегося как-то и совой.
Любви все возрасты покорны,
Ну так умалчивает ведь
Наука про другую снедь.
Точнее смесь, но воля рифмы —
Себя повсюду расставлять
И тем сказание менять.
Отдав проклятого моржа
На растерзание ежа.
Морского гадкого ленивца,
Способного упасть столь низко,
Как никогда из вида ведь
Не поступал и сам медведь.
Хоть политически пристрастный,
Но в целом, право, очень ластный
На мёд и похоть – в меру ей
Задача властности своей.
Царя зверей, владыки мира,
Избы хозяина. Елей
Тут проливается скорей,
Легко сворачивая суть,
В небесной сказки баламуть.
 

– Political issue number sixty-nine, – pathetically noticed someone and she took him away to the invisible darkness. Small, office-style room, looked like recently used for staff meetings. He attended aforementioned once to share foreign customer’s experience. Everything was pretty usual and therefore boring. Lateness, drunk at a working place, additional services that were supposed to be priced accordingly, but sometimes pro bono. Business always remains business, no matter what exactly you do sell. By the way that very personnel was much more adequate in comparison to office colleagues: didn’t argue with management, didn’t require protocol. Quite remarkable, considering the fact that penalties were not in place and there was not a one perversion, which could have frighten then. Woman at her very best work maybe, or just a matter of compliance to insightful standards. Even grades were applicable here, fairly granted by satisfaction survey and tips. These ladies were the only ones, who – rarely, not right from the start, but understood client service best. Once customer is willing to do something extraordinary, and you start asking questions, his readiness to pay exhales. With not a piece of a thought – just triple the rate. Be wiser.

– Иди уже ко мне, – здешняя претензия на страсть оказывалась тем естественнее, чем искреннее была её фальшь. К тому же отсутствие сдельной оплаты исключало бездушность конвейера, всякий почти раз превращая рутинный, по сути, процесс в некое подобие лёгкого приключения с неизменно удовлетворительным финалом. Кто и что ещё, кроме дамы полусвета, может гарантировать как минимум последнее. Любовь, искусство, вдохновение… Сколько раз они обманывали и обманут своих наивных почитателей, здесь же всё могло быть или хорошо, или прекрасно. В худшем случае недолго, но искомый результат всегда достигался. Гарантированное удовлетворение отдельно взятой потребности, вполне себе претендующей называться основной. Or is it still not enough? – говорил он уже вслух.

Бордель – всегда атмосфера. Выпуклого богатства, скрывающего привкус нищеты и упадка, жалости и безысходности, торжества. Детали не столь, по сути, важны, когда есть приключение. Не возбраняется, оставшись с дамой наедине, послушать в жуткой тишине классическую музыку – и только. Редкостная пытка для всякой, по долгу службы вынужденной сидеть и внимать. Не доставляет наслаждения, но, при прочих равных, вполне себе занимательно. Когда основная задача – банально дожить до сна, по возможности не слишком напившись или приняв ещё какой адреналин, брезгливость перестаёт быть основополагающей. В каждой такой каморке страстей на дюжину трагедий Шекспира, разве что некому их передать, а без красивого описания всякий ужас – просто ужас и ничего более. Слегка возбуждает, немного пугает, но в остальном вызывает исключительно отторжение. Если бы за летопись их страданий взялась кисть художника, сколь восхитительно самобытное являлось бы всякий раз полотно! Ни у кого из них нет одинаковых историй – то есть абсолютно. Не в мелких даже эпизодах или незначительных деталях разнятся они, но идут каждая своим путём. Через трагедию, пресыщенность или настырную похоть. Боль и трепет, месть и наслаждение, удовольствие и страх. По количеству пережитых эмоций один год в профессии вполне стоит среднестатистического пути относительно успешного клерка от полового созревания и до могилы. Если найдётся у покойного бухгалтера какая-нибудь afterlife, то и она потянет не более, чем на пару кварталов клиентской отчётности хорошей гетеры.

У них почти всех случаются романы, причём, возлюбленные охотно эволюционируют до в меру практического взгляда на отношения, не исключающего, среди прочего, возможности стабильного заработка. В таких случаях они охотно делятся кровными, хотя бы и подразумевая в ухажёре очередного подонка – уж больно недвусмысленно объяснила последнее судьба. Трудность в том, что на дивиденды от многолетнего труда всё одно не купить тихого девчачьего счастья. И в самом деле, кому нужен дом, где каждый метр напоминает о славной огневой юности, растянувшейся на с лишком десяток лет?! Редкие умные, кто умеет ценить наслаждение, воспоминания лелеют, охотно переводя в драгоценности и недвижимость полезный опыт, но не всякое существо женского пола есть женщина.

С именем Evan, маняще созвучному русскому Иван, так приятно ежевечерне шляться по наполненным отчаянием захудалым квартирам, наспех переделанным в приёмные покои. Случалось, кто-нибудь из соседей выходил одновременно с ним в коридор, чтобы спуститься вместе на лифте. Стоило признать, что ни фешенебельная родительница из дорогой высотки, ни опаздывающая в школу девочка-подросток, ни даже пожилая жительница ушедшего столетия не глядели на него презрительно. Обычного неодобрения и то не читалось в глазах, соседство с вертепом приучало смотреть на вещи без прелюдии собственного мнения, доставляя радость молчаливого созерцания. Тем интереснее, возможно, наблюдать прилично одетого почти респектабельного гражданина, уверенно покидающего дом терпимости. Уверенность в себе, когда естественна и органична, импонирует окружающим. Впрочем, три поколения назад они встречали на лестничной клетке публику, куда многогрешней эротоманов-потребителей.

От большинства неприятностей его избавлял акцент, ломаный местный язык и вопиюще интеллигентная внешность. С таким лицом в этой стране не доживёшь до старости, но синий паспорт гарантирует неприкосновенность. Операторы на телефоне чураются откровенных подлогов, не сомневаясь в похвальных пристрастиях англосакса достойному сервису. Девушки радуются новым переживаниям, а остальные, хотя бы и в сильном подпитии гости, предпочитают не связываться с иностранцем. К тому же хлипкий европеец уважающему себя бойцу не добыча – такого и ребёнок соплёй перешибёт, откуда уж тут взяться куражу. Вообще же народ дружелюбный, и если бьёт друг другу в лицо, то неохотно, чаще изыскивая возможность, замирившись, вместе выпить. Вот уж где универсальное средство от всех недопониманий державного толка, болезней уязвлённого самолюбия и остального политического момента. Поговорить. А если тебя ещё и слушают, то никакой экспансии не надо: к чему пытаться объять, если объяли уже необъятное?..

В тот день занесло его в какое-то особенно злачное место, хотя бы и в центре, где по случаю полудня в одной из трёх комнат присутствовало шесть заспанных после ушедшей смены барышень. Сказалась ли бессонная ночь, или пара утренних бокалов крепкого, о чём свидетельствовал характерный запах, но похожи они были на нечисть из свиты гоголевского Вия, столь обворожительно уродливы казались их черты. Да так, что и звуки, ими издаваемые, напоминали шипение состарившихся змей, растерявших с годами зубы. Неопределённого возраста и едва определённого пола. Уверенность в собственной востребованности, однако, имелась столь поразительная, что большая часть их даже не повернулась в сторону вошедшего. Светский раут высшего общества, на который по недоразумению занесло удачливого нувориша, и он охотно принимал роль. Помявшись и изобразив смущение – ничто не ценится здесь более, поинтересовался, нельзя ли видеть милую барышню, открывшую ему дверь. «Гуля, тварь тощая», – раздался в ответ крик настолько истошный, что вздрогнули, наверное, все, не исключая и громогласного автора.

В ответ явилась миловидная стройная девушка лет двадцати пяти без макияжа, но уже на каблуках, хотя лишь минуту назад порхала перед ним в одном халате и мужских не по размеру тапках. «Ну шо, интурист, жизнь начинает налаживаться, – прохрипел ещё кто-то из группы довольно засмеявшихся фурий. – Бери давай нашу чернушку – для порядочного, как чуяли, всю ночь берегли, и совет вам да любовь. А то мешаешь похмеляться». Кивнув и показательно засуетившись, счастливый обладатель молодости получил от, как видимо, старшей «час в подарок за скромность».

Первое мгновение так называемого знакомства всегда бывало для него новым. Ощущением, переживанием, эмоцией. «Leave the shoes», – указав для доходчивости на белые, точно пластиковые, туфли, он разместился на вполне удобном диване, к тому же застеленном свежей простыней. Все они раздеваются по-разному. Мельчайшие детали выдают черты характера не хуже, чем анкетные данные заявителей на райские врата. Отрывистость и строгость движений, последовательность, взгляд – сняв только первую завесу, он неизменно развлекался предположениями. Женщину открывает лишь едва заметное, всё сколько-нибудь значительное она легко и успешно сублимирует, чаще не отдавая в том отчёт и себе самой. Как и с какой стороны подойдёт, что при этом скажет, вымученно или искренне улыбнется. Калейдоскоп из ярких мазков по периметру основного действия, неподражаемо естественный и волнующе притягательный. Краткий диалог со ссылкой на его стилистическое бессилие и нежные, но уверенно действующие руки с хорошим маникюром. Добрый, ласковый взгляд, который перед зеркалом на досуге не поставишь. Равномерно загорелое под лампами тело, оставшееся в одном белье. Запах кожи, чуточку смрадный атмосферой заведения, но в остальном лёгкий и приятный. Голос ровный и тихий, такой работа уж точно не в тягость. Взяв его руку в свою, она долго рассматривала испещрённую ранними признаками увядания внутреннюю поверхность ладони. Затем будто очнулась, вспомнив нечто важное, и перешла непосредственно к действию.