Глава 4. Сцена из прошлого.

Дом встретил Алису привычной тишиной, которая всегда казалась ей оглушительной после репетиций в ангаре. В гараже Марка звук имел вес и объем — он давил на грудную клетку, вибрировал в зубах, заставлял кровь бежать быстрее. Дома же тишина была похожа на пыльный ватный матрас, под которым невозможно дышать.

Квартира встретила запахом хлорки и пригоревшего молока. Мама сидела на кухне за столом, сгорбившись над тетрадью с рецептами. При свете дешевой лампы под потолком она выглядела старше своих сорока лет. Морщинки в уголках глаз стали глубже, а волосы у корней предательски выдавали седину, которую она давно перестала закрашивать.— Суп будешь? — спросила она, не поднимая головы и продолжая что-то быстро записывать шариковой ручкой. — Я сварила куриный. Маркину мать звонила, говорит, ты опять поздно. У вас там всё в порядке?

«Маркина мать» звучало как официальный статус. Родители Марка развелись пять лет назад, отец уехал куда-то на Север на заработки и растворился, оставив сыну гитару, долги по алиментам и вечное желание уехать подальше от Заречья.

— Всё хорошо, мам, — Алиса подошла к столу и чмокнула маму в макушку, пахнущую чем-то уютным, аптечным. — Мы просто музыку пишем.

Мама наконец подняла глаза. Она посмотрела на дочь долгим, изучающим взглядом, задержавшись на осипшем горле и грязных разводах на коленях джинсов.

— Пишете или кричите? — вздохнула она. — Голос посадишь перед этим своим конкурсом. Слово «конкурс» мама произнесла так, будто это было название тяжелой болезни. — Не посажу, — улыбнулась Алиса. Она достала из холодильника кастрюлю, плеснула суп в тарелку и поставила в микроволновку. — Там хорошая аппаратура будет. И я больше не боюсь.

Это прозвучало слишком громко для их кухни. Микроволновка пикнула, возвещая о готовности, но Алиса не двигалась. Она смотрела на мамины руки — тонкие, с коротко стриженными ногтями, пальцы которых слегка подрагивали над рецептом пирога.— Мам? — тихо позвала Алиса. — Ты помнишь конкурс «Юная звезда»? Тот самый. Когда мне было двенадцать.

Вилка, которой мама машинально перемешивала остывающий чай, замерла. Воздух на кухне мгновенно загустел. Лицо мамы стало непроницаемой маской — профессиональная медсестра умела скрывать эмоции лучше любого игрока в покер.

— Зачем ты об этом вспомнила? — голос её стал бесцветным. — Это старая история, Лисенок. Древняя история. Давай не будем— Покажи видео, — перебила её Алиса. — Пожалуйста. То самое. Которое выложили тогда в сеть.

Мама медленно положила вилку на стол. Звук удара фарфора о дерево показался выстрелом.

— Алис, нет. Я удалила его еще пять лет назад. Сразу, как только мы вышли из того зала. Я стерла всё: записи с телефона, копии на диске. Чтобы ты не мучила себя.

— Но оно есть, — Алиса обошла стол и села напротив, заглядывая матери в глаза. — Оно гуляет по сети до сих пор. Его присылают новым ученикам в музыкальной школе. Мне сегодня Даня скинул ссылку. Сказал, что нашел на каком-то форуме мемов нулевых годов. Называется «Девочка и пустой стул». Мам, они смеются до сих пор. А я даже не помню, как это выглядело со стороны. Только свой страх.

Лицо мамы дрогнуло. Броня треснула, обнажив старую, незажившую рану. Она тяжело оперлась локтями о стол, сцепив пальцы в замок до побелевших костяшек.

— Лиса, смотреть на это — мазохизм. Тебе было больно. Нам всем было больно. Твой отец тогда сказал, что сцена — это не твое, и забрал тебя оттуда навсегда. Он был прав. Нужно беречь психику.

Упоминание отца снова резануло. Десять лет назад он сел в поезд до Тюмени, обещая вернуться через полгода с деньгами на новую квартиру. Алисе было семь. Она ждала его каждый день у окна. Потом ждать перестала, но пустота в том месте, где должен был быть папа, никуда не делась. Именно поэтому провал на сцене ударил вдвойне — она боялась оказаться ненужной еще раз.

— Мой отец сбежал, потому что испугался ответственности, — ровным голосом сказала Алиса. — Он ушел, чтобы не видеть твоего лица, когда денег не хватит на ремонт. Я не хочу быть как он. Я устала убегать от вещей, которые причиняют боль. Если я должна победить этот страх, я должна увидеть врага в лицо.

Мама долго молчала. Секунды тянулись, капая в тишину, как вода из неисправного крана. Наконец она тяжело выдохнула.

— Хорошо, — прошептала она. — Пойдем. Ноутбук в моей спальне.

Комната матери всегда напоминала лазарет — идеальный порядок, заправленная без единой складочки кровать, стопки чистого белья, пахнущего морозом. На прикроватной тумбочке стояла единственная фотография в доме: маленькая девочка в смешном костюме зайчика на утреннике в детском саду. Никаких свадебных фото. Никаких портретов мужа. Только Алиса.

Мама включила старый ноутбук. Устройство издало жалобный скрип вентиляторов, загружая систему. Пока грузился рабочий стол, женщина молча вышла из комнаты и вернулась через минуту с толстой синей папкой, перетянутой резинкой.

— Что это? — спросила Алиса.

— Твоя шкатулка, — мама слабо улыбнулась. — То, что осталось от той девочки, которая верила в чудеса.Она положила папку на край кровати рядом с дочерью, села сама и открыла крышку ноутбука. Экран осветил их лица болезненно-голубым светом.

Пальцы мамы двигались неуверенно, словно она открывала дверь камеры пыток. Поисковая строка. Запрос:

«Алиса Морозова Юная звезда 2019 полный выпуск».

По экрану побежала полоса загрузки. Низкое качество картинки, зернистость любительской съемки, сделанной кем-то из зала на кнопочный телефон.

— Закрой глаза, если станет страшно, — тихо сказала мама, кладя свою теплую ладонь поверх ледяных пальцев Алисы.

Видео началось. Сначала были титры местного телеканала. Затем — общий план сцены Дворца культуры «Металлург». Огромная конструкция из блестящего картона, изображающая космический корабль, занимала половину площадки. Свет софитов бил прямо в камеру, превращая зрителей в темное, шевелящееся пятно. Ведущий, местный депутат с приклеенной улыбкой, объявил:

— А сейчас на эту сцену выйдет самая юная участница нашей программы! Встречайте! Алиса Морозова!

Камера метнулась к кулисам. Оттуда, ведомый за руку пухлой женщиной-распорядительницей, вышел ребенок. У Алисы перехватило дыхание. На экране монитора стояла не она. Вернее, она, но абсолютно чужая. Девочка в том самом голубом платье с дешевыми пайетками, которые царапали кожу. Туго заплетенные косички с огромными белыми бантами торчали в разные стороны, делая голову похожей на пропеллер. Щеки нарумянены свекольным цветом. Губы густо намазаны липким блеском. Но страшнее всего были глаза. Огромные, темные блюдца. В них не было детского восторга. Там плескался чистый, дистиллированный ужас животного, попавшего в капкан. Эта девочка уже знала, что проиграла, хотя ещё не сделала ни одного шага.

— Господи, во что они меня превратили, — прошептала взрослая Алиса, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Я выгляжу как кукла, которую пожевала собака.

— Ты просила купить блестящее, — глухо ответила мама, не отрывая взгляда от экрана. Её губы дрожали. — Ты хотела быть принцессой. Я думала, тебе понравится.Принцесса шагнула в центр слепящего пятна света. Зал вежливо захлопал. Камера показала крупный план: детские ручки судорожно сжимают микрофонную стойку так, что побелели костяшки. Стойка была выше неё почти вдвое.

Заиграла музыка. Минусовка песни «Крылатые качели» — громкая, синтезаторная, совершенно не подходящая для тонкого детского голоса. Мелодия требовала широкого дыхания и академической постановки, которыми двенадцатилетняя Алиса не владела.Она начала петь.

Первые две ноты прозвучали чисто. Тоненько, высоко, но верно. Зал притих. Казалось, вот-вот случится чудо.

Затем начался первый куплет.

«В юном месяце апреле»

Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Споткнулся на согласной. Девочка на экране попыталась взять дыхание, как учил педагог, но паника сдавила диафрагму железным обручем. Воздуха не хватило. Нота съехала вниз, превратившись в жалобный писк.

Алиса зажмурилась, ожидая услышать тот самый дьявольский хохот с галерки, который преследовал её все эти годы. Но вместо гогота зал выдал лишь несколько одиноких кашлей. Кто-то зашикал на соседа. — Они не смеялись, — выдохнула Алиса, открывая глаза. — Мам, почему я слышу смех?

— Потому что твой мозг решил защитить тебя, солнышко, — сквозь слезы прошептала мама. — Легче думать, что над тобой смеялись идиоты, чем признать, что сотни людей смотрели на твой ужас и им было тебя невыносимо жалко. Жалость убивает хуже насмешек.

Девочка на экране продолжала петь. Теперь она шла не по нотам, а по памяти слов, механически открывая рот. Пайетки на груди платья тускло мерцали в свете прожекторов, пот струился по виску, размывая тушь (зачем ей накрасили ресницы?). Наступил момент перехода на высокую фразу. Кульминация.

«Шар крутится земной!»

Девочка набрала воздуху. Потянула ноту. И тут случилось то, чего боится любой артист. Связки, пересушенные от волнения и отсутствия правильного питьевого режима, подвели. Вместо мощного звука изо рта вырвался сиплый, дребезжащий свист. Как проколотая шина. Микрофон усилил этот звук, выплюнув его в колонки мерзким фидбэком. Ребенок на сцене замер. Музыка играла дальше — равнодушный механизм минусовки нельзя остановить слезами. Космический корабль на заднике продолжал светиться лампочками. Жизнь вокруг шоу шла своим чередом.

Алиса внутри экрана моргнула один раз. Медленно, как подстреленный воробей. И мир рухнул.

Крупный план показал лицо вблизи. Нижняя губа затряслась. Глаза, до этого полные ужаса, начали наполняться влагой. Ресницы слиплись от потекшей туши. Одна огромная, прозрачная слеза скатилась по нарумяненной щеке, оставляя влажный след в пудре.

Она забыла слова. Полностью. Рот открылся, хватая воздух, но имя следующего существительного исчезло. Осталось только осознание катастрофы вселенского масштаба.