Зал начал понимать, что происходит. Сначала пошел тихий ропот. Потом кто-то — взрослый мужчина, судя по темному силуэту — громко, раскатисто хохотнул: «Во дает!»

Этот смех стал спусковым крючком. Словно прорвало плотину. Смех покатился волнами. Сначала робкий, сочувственный. Потом злой. Подростки на задних рядах начали свистеть. Кто-то бросил на сцену бумажный самолетик. Маленькая Алиса на экране опустила микрофон. Она больше не пыталась петь. Она просто стояла посреди огромного, враждебного космоса из картона и пластика, глядя в темноту невидящим взглядом. Слезы теперь текли сплошным потоком. Голубое платье казалось тюремной робой.

Распорядительница выбежала из-за кулис, схватила девочку за плечи и буквально уволокла за черный бархат, скрывающий бетонную стену ДК. Музыка оборвалась на полуслове. Ведущий выскочил с натужной улыбкой:

— Какие бурные аплодисменты дебютантке! Давайте поддержим нашу звездочку!Но аплодисментов не было. Было лишь нарастающее гудение толпы, недовольной сбоем программы.

Видео закончилось. Черный экран. Тихое шипение файла.

В комнате плакали обе. Мама закрыла лицо руками, её плечи тряслись от беззвучных рыданий взрослого человека, который не смог спасти своего ребенка. Алиса почувствовала, как по её собственным щекам катятся горячие капли. Но это были не слезы слабости. Это была лавина. Вся та боль, которую она утрамбовывала внутрь пять лет, прорывалась наружу.

— Выключи, — прохрипела она.

Мама поспешно захлопнула крышку ноутбука. В наступившей темноте спальни, освещаемой только уличным фонарем за окном, было слышно только их прерывистое дыхание. Мама придвинулась ближе, обняла Алису крепко-крепко, прижимая к своей теплой груди, пахнущей домом. Она гладила её по волосам, повторяя одно и то же:

— Тише, моя хорошая тише всё прошло мама здесь никто тебя не тронет...

Они просидели так минут десять. Когда первая волна истерики схлынула, Алиса высвободилась из объятий. Достала из кармана толстовки смартфон. Руки всё ещё дрожали, но движения стали точными.— Что ты делаешь? — встревожилась мама.

— Проверяю, — Алиса разблокировала экран. Открыла браузер. Зашла на видеохостинг. Она вбила те же самые буквы. «Алиса Морозова Юная звезда».

Поисковик выдал десятки результатов. Клипы других детей, обзоры фестиваля. И он. Тот самый ролик. Качество чуть лучше, видимо, перезалитый с кассеты. Количество просмотров: сто сорок тысяч. Комментарии сыпались даже сейчас, спустя пять лет.

«Господи, какой кринж. Родителям должно быть стыдно выводить такое на сцену».

«Токсичный батя заставил?»

«Пайетки уровня сельпо)))))»

«Я смотрел это в прямом эфире, пацаны сзади реально блевали от смеха».

«Бедный ребенок. За что её так одели?»

Алиса читала их одну за другой. Раньше каждое такое слово было бы ударом ножа. Сейчас она чувствовала странную, холодную отстраненность. Читала не про себя. Читала про ту девочку в нелепом платье.

— Видишь? — прошептала мама, заглядывая через плечо. — Они чудовища. Напиши администрации сайта, пусть удалят.

Алиса покачала головой. Палец скользнул ниже, в раздел «Похожие видео». Там, справа от основного окошка плеера, ютились маленькие иконки рекомендованных роликов. И одна из них привлекла внимание Алисы. Ролик назывался: «Операторская кабина во время выступления Алисы Морозовой. НЕОФИЦИАЛЬНАЯ ЗАПИСЬ».

— Что это? — нахмурилась Алиса.

— Не открывай, — дернулась мама. — Там наверняка какие-нибудь гадости говорят за кадром.

Но любопытство — лучший анестетик. Алиса кликнула на файл.

Картинка была темной, снятой откуда-то снизу вверх, из-под края сцены. Шла запись ровно того же момента. Играет музыка. Выходит девочка в голубом. Начинает петь.

Но звуковая дорожка была другой.

Вместо музыки из динамиков ДК, Алиса слышала разговор двух мужчин в технической рубке. Техников пульта. Один хрустел чипсами, второй говорил в гарнитуру:

— Серег, приглуши пятый канал чутка, фонит. Да, эта мелкая господи, ну и видок у неё. Мать вообще видела, кого выпускает? Банты размером с парашют.— Да ладно тебе, Михалыч, нормальная девчонка. Старательная.

— Старательная она дома перед зеркалом. А тут давление двести атмосфер. Смотри, сейчас посыпется Во. Началось. Дай-ка ревер на нее побольше, хоть эхо красивое сделаем, чтоб не так стыдно слушать было.

Алиса слушала этот циничный, бытовой треп техников, и её начало мелко трясти. Но не от страха. От злости. Эти мужики даже не ненавидели её. Для них она была просто ошибкой в эквалайзере. Помехой перед антрактом, когда можно пойти курить.

Дальше — хуже. Когда голос девочки сорвался на высокой ноте, техник Михалыч смачно выругался:— Твою дивизию. Говорил я звукорежу детскому, надо было петличку ей беспроводную. Эта стойка ей по грудь. Стоит, шею вытянула, кадык передавила. Куда она тянет связки на таком зажиме? Естественно, воздуха нет. Педагога на мыло.

Он нажал кнопку. Музыка в наушниках видеооператора стихла, остался только чистый звук со сцены — тот самый сиплый свист. Техник добавил громкости в мониторы. И заржал. Громко, заливисто, хлопая себя по колену:

— Ой, не могу! Пацаны, слышали? Она мышь проглотила! Ха-ха! Ставлю пузырь, что она сейчас обделается прямо в свои пайетки!

Второй техник тоже засмеялся. Их смех заполнил наушники, став оглушительным. А потом камера оператора резко перевела фокус со спины девочки в зал. И Алиса увидела правду.

Зал не сотрясался от хохота. Большинство людей сидели в напряженном молчании. Женщина в третьем ряду прижимала руки ко рту, её лицо искажала гримаса боли и сострадания. Мужчина рядом с ней гневно обернулся на того самого подростка, который крикнул про «дает», и зло шикнул на него. Дети в первых рядах смотрели широко раскрытыми глазами, испуганно, сопереживая. Им было жалко девочку на сцене. Хохот шел только с балкона. Небольшая группа парней лет шестнадцати, явно подогретых пивом перед входом, улюлюкала и бросала попкорн. Человек пять от силы на весь огромный зал. Их шум попадал в микрофоны операторов, усиливался техникой, желающей сделать эфир «динамичнее», и транслировался в записи как единый рев толпы.— Они не смеялись, — прошептала Алиса мертвым голосом. — Почти никто не смеялся.

— Конечно, не смеялись, — горько сказала мама, обнимая дочь за плечи. — Люди не звери, Лисенок. Просто телевизионщики искали рейтинг. Скандальный эфир смотрят чаще. Они взяли смех пятерых пьяных дурачков с балкона и сделали его звуком целого города.

Алиса смотрела на экран смартфона. На застывшее лицо маленькой девочки, которая стоит одна под слепящим светом. На лице этой девочки не было вины. Был шок. Обида на взрослых, которые пообещали ей сказку, а привели на бойню.

Пять лет. Пять лет она жила в тюрьме, построенной из пяти голосов с балкона и шуток уставшего звукорежиссера. Пять лет она отказывалась выходить на свет, наказывая тысячи людей в зале, которые втайне болели за неё.

Аккуратно, двумя пальцами, Алиса закрыла вкладку с видеороликом. Затем открыла мессенджер. Создала новую группу. Добавила туда три контакта:

Марк Соколов, Ника Ветрова, Даня Ким.

Её пальцы летали над клавиатурой, печатая сообщение. Сердце больше не колотилось от ужаса. Оно стучало ровно, сильно и очень, очень далеко от горла.

Алиса: Привет. Завтра в шесть в ангаре.

Алиса: У меня есть текст новой песни.

Алиса: Называется «Снова дышать».

Алиса: Первый куплет начинается так: «Ты хотел превратить мой крик в шепот, но забыл, что вакуум взрывается».

Она отправила сообщения и заблокировала экран. Посмотрела на маму. Взгляд Алисы больше не был взглядом затравленного зверька. В глубине темно-карих радужек вспыхнул холодный, стальной огонь.— Знаешь, мам, — спокойно сказала она, вставая с кровати. — Спасибо, что показала. — Лиса — начала было мама, пытаясь поймать её руку.

— Всё нормально, — Алиса мягко высвободилась. — Правда. Теперь я знаю правила игры. Дело было не во мне. Дело было в плохом звуке и плохой режиссуре. Мы исправим и то, и другое.

Она пошла к двери, но остановилась на пороге.

— И да, мам. Та песня «Крылатые качели» отличная композиция. Даня сделает из неё такой электро-рок ремикс, что у этих комментаторов челюсти отвиснут. Спокойной ночи.

Оставшись одна в спальне, мама еще долго смотрела на закрытую дверь. На старом ноутбуке всё ещё горел экран поисковика. Она протянула руку и медленно, палец за пальцем, закрыла крышку. Впервые за пять лет тяжесть, лежавшая на её сердце, стала чуть легче. Страх не ушел окончательно, но он уступил место чему-то другому. Опасному, непредсказуемому, но живому.

Алиса вошла в свою комнату. Плотно прикрыла дверь. Подошла к окну и распахнула форточку, впуская сырой ночной воздух апреля. Капли дождя упали на подоконник.

Она сняла ненавистную толстовку и бросила её на стул. Подошла к шкафу. Распахнула дверцы. Старая одежда висела там аккуратными рядами: серые водолазки, мешковатые джинсы, бесформенные кардиганы. Одежда-призрак. Одежда-невидимка.

Алиса провела рукой по ткани. Затем решительно сдвинула всё это в сторону, в дальний угол шкафа. Где-то на дне коробки с зимними вещами лежала вещь, которую она не доставала со дня того конкурса. Черная кожаная куртка-косуха, которую мама подарила ей на десятилетие, надеясь, что дочь перерастет любовь к динозаврам и перейдет к более женственному стилю. Куртка была ей немного велика, потерта на локтях и пахла старым домом.

Алиса вытащила её. Натянула на плечи. Кожа скрипнула. Куртка легла на тело тяжелым, надежным щитом. Она повернулась к зеркалу на внутренней стороне двери. Черная кожа против призрачных серых тряпок. Прямая спина против опущенных плеч. Из зеркала на неё смотрела не жертва школьного концерта. На неё смотрела вокалистка группы «Громче сердца».

Алиса подняла подбородок. Посмотрела себе прямо в глаза.

— Ну что, — тихо сказала она своему отражению. — Добро пожаловать обратно в мир. У нас много работы.

Она щелкнула выключателем. Комната погрузилась в темноту.