– Наконец-то и наш коммуняка по уши в дерьмо влетел, – злорадно буркнул «дедушка» Коровин. – Там его научат как следует котлы и полы драить. Мало не покажется. Это тебе не идеалы в стенгазете воспевать.

Что скрывать – Иосифу стало как-то не по себе. Сколько раз он наблюдал за беднягами из кухонного наряда. С ног до головы – мокрые: то ли от воды, то ли от жира, расползшегося по гимнастеркам и штанам. Кирзовые сапоги, обычно вычищенные до блеска, были облеплены грязью и столовыми отходами. Вспотевшие, красные лица – словно они часами не вылезали из кипящих котлов. Руки – того же цвета: распаренные, опухшие от постоянного контакта с водой и щелочью. Мыли посуду кальцинированной содой. Руки потом зудели, шелушились, а если попадало под ногти или в трещины на пальцах – жгло так, что выть хотелось.

Все это он знал по рассказам того же Игнатьева. Но теперь Иосифу предстояло убедиться в этом на собственной шкуре.

«Зверь», «кровопийца», «людоед» и «чудовище» – если откинуть весь солдатский мат, только такие эпитеты доставались дивизионному повару. Его боялись больше, чем караула на пронизывающем ветру. Это был высокий, жилистый абхазец с тяжелым, хищным взглядом и тугой, как войлочная шапка, копной курчавых темно-рыжих волос.

На лице – аккуратно выточенные усики, будто под линейку. В армии такое носить запрещалось, но майор Цуроев, сам чеченец, предпочитал не замечать. Кавказцам он делал поблажки – по-своему, по-родственному. Аслан же щеголял этими усами, как короной, а надменный прищур будто говорил: вы все тут пешки. Формально – рядовой, по факту – самодержавный «черпак», повелитель кухонь и подвалов, Аслан Тарба не кричал – он рычал. Не приказывал – приговаривал. И каждый новобранец, попавший под его «кухонное командование», быстро понимал: наряд у Тарбы похуже десятикилометрового марша в ОЗК, с карабином за спиной и в противогазе.

Повар любил напоминать:

– Имя Аслан на Кавказе означает «лев». Так что не мяукай тут.

В одном призыве с Иосифом оказались близнецы Руслановы. Если коротко – настоящие тягомотины. Флегматики, черепахи, тормоза – только так о них отзывались сослуживцы. С первых дней службы братья не вылезали из нарядов по кухне.

И вот однажды случилось нечто странное. Максим Русланов – один из близнецов – был срочно госпитализирован. Как он сам объяснил, подшивая воротничок, держал иголку в зубах, нечаянно кашлянул и… проглотил ее. Удивительно, но изо рта у него действительно свисала белая нитка. Дивизионный фельдшер, по образованию недоучка ветеринар Амбросимов, попытался было за этот кончик иглу вытащить, но только усугубил – она встала поперек пищевода, повредив слизистую. Рентген это подтвердил.

Военные врачи от операции отказались – решили обойтись консервативно: медикаментами и временем. Дали шанс "рассосаться" металлу в организме.

– Повезло дураку, – прокомментировал Аникеев. – Пару месяцев на стерильной койке прослужит.

Но уже через несколько дней история повторилась. Семен Русланов, будто в насмешку, тоже проглотил иголку. Командирам стало ясно: это не случайность, а откровенный саботаж.

На сей раз медлить не стали. Обоих близнецов прооперировали. Состоялся трибунал. И вскоре Руслановы отправились служить в дисбат. По сути, дисциплинарный батальон – это прямой наследник штрафбатов времен войны. Тогда это было не просто наказание, а зачастую билет в один конец. Верная смерть. Бои на самой передовой – без оружия, без поддержки, без шансов. Латание брешей в обороне, где нужны были не бойцы, а живые заграждения. На них отрабатывали артиллерию, «прощупывали» минные поля, выматывали врага. Оттуда возвращались единицы. Чаще – в братскую могилу, реже – с медалью и искупленной в бою виной.

Дисбаты унаследовали эту логику. Конечно, это уже не передовая. Скорее – армейская тюрьма: с муштрой, тяжелой физической работой и полным отсутствием даже тех мизерных прав, что имел обычный советский солдат.

– Хитрожопые сами себя и наказали, – не без удовлетворения резюмировал комдив.

Иосиф тогда лишь подумал, что близнецы, скорее всего, просто белоручки, домашние неженки. Он еще не знал истории про «чудовище» по имени Аслан, который доводил кухонные наряды до самоувечья.

Обычно перед нарядом давалось время на подготовку и отдых. Начинался апрель. После долгого зимнего сна природа осторожно щурилась на ослепительное весеннее солнце. Уже несколько дней подряд держалась двузначная плюсовая температура. Иосиф решил не идти в душную казарму. Он устроился поудобнее в тени молодых деревьев, росших по краю строевого плаца. Прислонился спиной к стволу ольхи. Туляк Аникеев как-то много рассказывал ему об этом дереве.

Ольха уже цвела – раньше, чем сошел последний снег. Ее голые ветви были увешаны крупными сережками, будто деревья надели сиреневые бусы. Ни одного листочка – только пучки мужских соцветий, готовых к ветреному опылению. Рядом, скромно и незаметно, прятались женские – будущие «ольховые шишки». В тени оврагов еще лежали сугробы, но на открытых местах уже робко пробивалась первая травка и раскрывались желтые звездочки мать-и-мачехи.

Иосиф снял гимнастерку и критически осмотрел воротничок. Тот был еще достаточно чист – свежую подшивку он сделал утром. Но ефрейтор решил не рисковать. Проверка заступающих в наряд начиналась с внешнего вида. В первую очередь – с осмотра подворотничков. Они должны быть безупречно белыми, выглаженными и прошитыми строго прямыми, одинаковыми стежками. Полоска ткани – «подшивка» – обязана выглядывать на 3–5 миллиметров над краем воротника.

– Против танка не попрешь, – пробормотал Иосиф и оторвал подшивку.

Он достал из кармана новую – кусочек белой, выглаженной ткани. Иголки с намотанными нитками в тон (белой, зеленой и черной) солдаты обычно хранили с внутренней стороны лобовой части ушанки, прямо за кокардой. Ловкими движениями Иосиф подшил свежий воротничок. Затем вытянул гимнастерку на руках и критически осмотрел результат.

– Баб Маля может мною гордиться, – цокнул языком ее воспитанник, вспоминая, как она когда-то учила десятилетнего мальчика держать иголку.

Ветерок донес весенний запах пробуждающейся земли. Уроженец степи вдохнул его полной грудью. Не удержался – вскочил. Срывая на бегу нанковую нательную рубаху, выскочил на залитое ярким солнцем поле возле казармы. Перед глазами невольно всплыла картинка: как он зимой пробирался тут сквозь толщу снега к водонапорной башне.

– Напилась земля по самое не хочу, – рассуждал Иосиф, который в школе всерьез мечтал стать агрономом.

Он присел и голыми руками стал копаться в почве, пропуская ее сквозь пальцы.

– Масло, а не чернозем! Бери и мажь на хлеб! – глаза поселкового парня сияли радостью и восхищением. – Тут может расти и плодородить абсолютно все.

Вернувшись под крону ольхи, он еще долго смотрел на это поле – минимум в двадцать соток.

– Зря пропадает, – вздохнул Иосиф. – Одни сорняки да бурьяны…

Повара было слышно еще на подходе к столовой. Он орал из кухни:

– Да они издеваются, что ли?! Специально мне увольнение испортить решили?! Опять салагу в наряд поставили. Ему же все с нуля объяснять надо! Ну нет! Я все равно уйду в город. Пусть батальон без завтрака останется – будут знать. Может, поумнеют!

Аслан, вынырнув из-за котла, окинул вошедшего ефрейтора беглым взглядом и скривился:

– Ага, еще и отличника БПП прислали…

Иосиф только пожал плечами и про себя расшифровал аббревиатуру: отличник боевой и политической подготовки.

– Значит так. К утру – пять ведер картошки. И чтоб каждая без единого пятнышка. Белая, как девичья грудь. Хотя… откуда тебе, салаге, знать – ты, кроме мамкиной, вряд ли другую видел. Ни одной черной точки, ясно?! Котлы, кастрюли, посуда – чтоб сверкали. Кухню и столовую – чтоб вылизал до блеска! Я захожу, а тут все сияет и пахнет, как в ресторане для генералов. Понял?! Не справишься – пеняй на себя.

Аслан еще долго бормотал себе под нос, пересыпая речь отборным матом. Все мечтал о танцах в сельском клубе, холодном пенном пиве и молоденьких, пышногрудых девках.

Перед тем как уйти, вместо того чтобы по-человечески протянуть или хотя бы всучить – как делают люди, – Аслан с показной грубостью швырнул связку ключей прямо к ногам стоявшего рядом ефрейтора. Словно бросал кость дворовой собаке. И, даже не оборачиваясь, гаркнул на весь зал:

– От подвала и столовки, салага!

Иосиф с трудом подавил в себе яростную волну возмущения. Промолчал. Но про себя подумал:

– Да пошел бы ты… Катись, куда собрался. Без тебя разберусь.

Наконец-то повар переоделся в своей подсобке. Кислый запах кухни смешался с резким одеколоном. Грубый мат рядового Тарбы, облаченного в парадную форму, еще пару раз прокатился по залу, а затем растворился за дверью и вскоре – за пределами гарнизона. Похоже, Аслан был вне устава: проверки перед увольнением на него не распространялись. Да и возвращался он в часть не к 22:00, как положено, а когда считал нужным – чаще всего под утро и не всегда трезвым.

Проследив в окно, как повар скрылся за калиткой ветхого ограждения дивизиона, Иосиф облегченно выдохнул и почти бегом выскочил из столовой. Его путь лежал к капониру – туда, где за бетонными плитами укрывались фургоны с аппаратурой наведения, а в большом деревянном ящике защитного цвета хранились средства индивидуальной защиты.

Он быстро нашел свой сверток – на фанерной бирке, пришитой к ткани, четко виднелась выжженная паяльником фамилия: «Цимерман». Развязал. Внутри – бахилы и перчатки. На ощупь – плотный прорезиненный материал: местами гибкий, как хлорвинил, местами грубый, с брезентовой фактурой. Все рассчитано на защиту от химии и прочей дряни.

– То, что надо! – пробормотал ефрейтор, засунул комплект под мышку и поспешил обратно в столовую.

На пороге кухни он весело и почти торжественно скомандовал самому себе:

– В атаку!

За несколько секунд натянул поверх сапог плотные бахилы – те самые, из ОЗК, что закрывают ноги выше колен. Затем ловко влез в длинные резиновые перчатки до локтей. План действий рождался в процессе. Иосиф окинул быстрым, но внимательным взглядом обстановку. Груды липкой от жира алюминиевой солдатской посуды. Закопченные донельзя, будто обугленные в костре, котлы и кастрюли – хотя здесь варили на электроплите. Пол – сплошное месиво: керамическая плитка скользила от помоев, а швы между кафелем зияли черной гнилью. Он взял первую попавшуюся мокрую тряпку, нагнулся, попробовал оттереть хоть один участок. Но не тут-то было. Заскорузлый слой грязи – настоящая пленка мерзости – не поддавался.

Хуже всего были углы: под кухонными шкафами скопились серые комки слежавшейся пыли вперемешку с недоедками. А под стоящей в центре кухни массивной плитой Иосиф разглядел кости… и две давно окоченевшие, уже частично мумифицированные крысы.

Первым делом солдат смахнул со столов и шкафов накопившуюся пыль и вымел мусор из всех углов. Освободил посуду и котлы от остатков пищи. Вынес на помойку переполненные баки – от них несло особенно зловеще. Смрад, казалось, въелся в их бока.

Сложив часть посуды в посудомоечную раковину, остальное Иосиф аккуратно распихал по кастрюлям и в один особенно вместительный, минимум на сто литров, котел. Щедро посыпал все – и содержимое, и полки, и столы, и скамейки, и сам пол, и те же мусорные баки – кальцинированной содой. На короткое мгновение кухня и столовая стали светлее – как будто их припорошило первым снегом. Вода на кухне была только холодная. Иосиф залил котел и все возможные емкости до краев, включил электроплиту на полную мощность.

– Пусть тут все откисает, – удовлетворенно выдохнул служивый.

Ключи от подвала все еще лежали на том самом месте, куда их с показной грубостью бросил повар. Под слоем белой соды они почти слились с фоном – пришлось нащупывать. Он потер связку щеткой и промыл под струей воды.

В подсобке нашлись два пустых картофельных мешка. Прихватив их Иосиф выбежал из столовой. Свежий вечерний воздух – влажный, пахнущий распаренной землей, дымком и набухшими почками – ворвался в грудь и на время освежил голову.

Подвал располагался в строении напротив. Спустившись по бетонным ступеням, Иосиф тут же ощутил тошнотворную вонь прелых овощей. Картина перед глазами не требовала пояснений: некогда зеленые кочаны капусты превратились в угрюмую груду, больше напоминавшую сложенные в углу черные пушечные ядра. Металлические клетки с почерневшей морковью истекали оранжевой гнилью, сочившейся из всех щелей. Отсеки промокшей, перемешанной с землей и густо проросшей картошкой были покрыты почти полуметровой светлой порослью. Судя по всему, добрая половина этих десятков центнеров уже не годилась в пищу.

Мог бы, как все, отобрать пять ведер что получше – и вон из подвала. Но Иосиф был в душе крестьянин. И она взбрыкнула. Заныло внутри: «Спаси, хоть что еще можно». Он присел на корточки и стал машинально перебирать картошку: гнилую, землю с полей и пучки проросших побегов – в одну сторону. Что еще годилось – в мешок. Среди этой мешанины попадалось много совсем мелкой картошки. – голубиные яички, как называла их баб Маля в Аккемире.

– После чистки от нее размер с фасолину останется… – с досадой подумал Иосиф. – И то если кожуру снимешь тонко, почти впритирку.

Он откладывал ее в отдельную кучку, пока еще не зная, пригодится ли. Но вдруг мелькнуло:

– Отмыть как следует – и прямо в кожуре, в духовке… как печеную. Вкусно будет.

За трое суток в наряде ефрейтор управится с отсеком картофеля – молча, аккордом, не жалея рук и спины. Но в тот пятничный вечер ему удалось разобрать лишь треть общей кучи. Решив, что на сегодня достаточно, он набрал столько картофеля, чтобы точно вышло пять ведер начищенного. Аслан ведь не уточнил – почистить всего пять ведер или чтобы на выходе получилось пять. Иосиф решил не рисковать и сделал по максимуму.

Покидая подвал, солдат заметил разбросанные повсюду желтоватые обрывки, чем-то напоминавшие куски невода. Он поднял один, потрогал нитки – на ощупь как настоящая рыбацкая сеть. Но это были старые сетчатые мешки, давно пришедшие в негодность. Иосиф мгновенно придумал им применение. Два он взял с собой, остальные собрал в охапку и положил в угол, к куче тюковой проволоки.

Столовая встретила его своим привычным, неприятным запахом – чего-то затхлого, прокисшего, перестоявшего. Иосиф первым делом распахнул все форточки и оставил входную дверь открытой.

– Пусть проветрится, – сказал он вслух, больше для себя.

И он бросился в столовую и на кухню, как в настоящую атаку. Над плитой поднимались клубы пара. Вода в котле и кастрюлях, набитых грязными чашками и ложками, кипела. Хотя что там – какая вода. Это было уже темно-коричневое нечто. С помощью щетки и принесенной из подвала сетки он яростно перемыл посуду. Вместо перерыва – просто присел на табурет и почистил полтора ведра картошки.

Потом вскочил, вылил кипяток из котла прямо на пол кухни. Раскаленные паром кастрюли вынес в зал – держал их через тряпку, чтобы не обжечь руки. Бурлящей водой с размаху ошпарил столы и скамейки. Рассыпанная там сода зашипела – грязь и жир черными струями начали стекать на пол.

Вернулся в закуток, где обычно обрабатывали овощи, – начистил еще два ведра картошки. Снова на кухню. Протер все шкафы, вытер посуду и расставил ее по полкам. На ходу намылил содой невыносимо грязные окна и с усилием оттер засаленные поверхности столов.

Много времени и сил ушло на то, чтобы счистить гарь и копоть с котла и кастрюль. Чтобы хоть немного перевести дух, он снова сел на табурет – и дочистил картошку.

А потом, с тряпками в обеих руках, набросился на многометровые столы и скамейки в зале. Почему-то на ум пришел знакомый с детства мотив из фильма. Сначала Иосиф напевал тихо, почти шепотом. Но вскоре – во все горло, не стесняясь ни себя, ни пространства:

Дразнят Золушкой меня,

Оттого, что у огня

Силы не жалея,

В кухне я тружусь, тружусь,

С печкой я вожусь, вожусь,

И всегда в золе я…

Оттого, что я добра,

Надрываюсь я с утра

До глубокой ночи;

Каждый может приказать,

А «спасибо» мне сказать

и один не хочет…

С этими словами он вдруг рассмеялся – не громко, но искренне. Посмотрел на большие круглые часы, висящие между двумя окнами в столовой. Время было десять вечера. Его взгляд мгновенно вернулся на окна. Короткие тюлевые занавески, видимо, никогда не знали стирки – на них лежал слой пыли, цвет серо-желтый, в паутине местами торчали застрявшие с прошлого лета иссохшие мухи и комары. «Руки бы таким хозяевам оторвать», – невольно вспомнил он слова своей бабушки Амалии. Он сбегал за табуреткой, снял тюль и уложил его в блестящую, только что очищенную кастрюлю. Делал это почти на автомате, как его учили когда-то дома. На старой металлической кухонной терке с крупными отверстиями натер поверх занавесок хозяйственного мыла. Залил все водой и поставил на плиту – пусть кипятится.

Вернулся к стене, намылил стекла окон. Дотянулся и протер белый циферблат – до неприличия загаженный мухами. Плитка – белая, глянцевая – тянулась вдоль всех стен, высотой почти до самого подреберья. И всю эту запачканную облицовку – в кухне, в закутке, в столовой – тоже пришлось отмывать до блеска.

Благо, что почти во всех помещениях в полу были сточные сливы. С помощью швабры и веника дежурный по кухне сгонял туда грязную жижу. А вот в зале пришлось попотеть – там водостока не было.

Иосиф вспомнил, как его мама – школьная уборщица – вместе с коллегами мыла длинный коридор вручную: мешками из-под картошки. Именно ими, тяжелыми и грубыми, женщины, согнувшись почти до земли, тянулись вдоль коридора, собирая мутную воду. Они двигались синхронно, словно связаны одной нитью – медленно, основательно, как в каком-то немом хороводе труда.

Иосиф вбежал в казарму в полночь, изрядно напугав дремавшего на посту дневального. Не столько внешним видом – пот ручьем, перчатки по локоть, бахилы до самых бедер, словно не из столовой, а из котельной ада приполз, – сколько тем, как внезапно он появился.

Для основательной помывки окон в то время использовали газеты, и в Ленинской комнате казармы их было более чем достаточно.

К часу ночи Иосиф управился со всем, что запланировал. Даже больше – сделал с избытком. Напоследок сполоснул перчатки и бахилы от ОЗК и спрятал в подсобке – чтобы никто не видел и не задавал лишних вопросов. Постирал занавески и все тряпки, что нашлись в помещениях. Затем сбегал в подвал за тюковой проволокой, связал несколько кусков воедино и за зданием столовой натянул ее между деревьев. Развесил там свежевыстиранное белье для сушки.