Не в лычке дело

«Инициатива наказуема» – эту фразу Иосиф часто слышал еще в совхозной бригаде, где ему довелось поработать во время школьных каникул. Позже, уже на самоварном заводе, когда он на субботнике в одиночку решил перевыполнить норму и чуть было не стал посмешищем всего цеха, он начал по-настоящему понимать, что значит это выражение.

А на службе, в преддверии Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота, который в Союзе широко отмечали 23 февраля, он и вовсе лично произнес это выражение вслух – сам себе.

– За примерную воинскую дисциплину и отличные показатели в боевой и политической подготовке – присвоить рядовому Цимерману звание ефрейтора, – как гром среди ясного неба прозвучали слова приказа.

В тот же миг с разных сторон по строю раздались приглушенные присвисты.

– Ну ты, Йозеф, жопу рвать горазд, – прошипел краем губ стоящий рядом друг Аникеев. – Без пяти минут месяц на службе – и уже первая лычка.

Солдат не знал, что и ответить. Ошарашенный, почти напуганный, он стоял, не двигаясь. От старших братьев, отслуживших срочную, он не раз слышал:

– Самое страшное в армии – это стать ефрейтором. Чистые погоны – чистая совесть.

– Да уж… – тяжело вздохнул Иосиф. – Инициатива и примерное поведение должны быть как-то наказуемы.

Немного успокаивало то, что в тот день звание ефрейтора дали еще нескольким рядовым. Понятное дело – трудолюбивому и порядочному шоферу, а по совместительству почтальону, Телятину. Явно как насмешку – «дедушке» Коровину. Надо было видеть его бешеный взгляд, когда он орал на всю казарму:

– Да я… да никогда… ни за что!.. Хоть на гауптвахту везите – но лычкой мои погоны не посрамлю!

Присвоили ефрейтора и штабному писарю – литовцу Эдмундасу Новикасу, который по совместительству заведовал библиотекой секретных учебников, инструкций и чертежей.

Когда прозвучала команда «Разойтись!», рядом с Иосифом оказался завхоз Малофеев.

– Лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора, – с усмешкой цитировал он старую армейскую присказку.

– Тоже мне, генерал, – мелькнула у Иосифа мысль. – Не велика честь – грязными портянками да подштанниками командовать.

Молодой солдат, редактор дивизионной стенгазеты, уже знал с кем имеет дело:

– Прапорщик – это не звание, это диагноз.

– Прапор знает, где что лежит. Особенно – если это давно украдено.

Иосиф решил особо не заморачиваться. Раз пошла такая разборка – лови завхоз тоже по полной.

– Вам сын-ефрейтор точно не грозит, – зло глянул Иосиф и тихо добавил: – У вас там другое – одни дочери…

У Малофеева от возмущения перехватило дыхание. Лицо налилось цветом марганцовки. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но смог лишь сделать пару судорожных глотков воздуха.

– Йозеф! – громко прозвучал голос писаря Новикаса. – Немедленно явиться в штаб!

Там ожидали его трое: комдив, начальник штаба и офицер наведения.

– Рядовой Цимерман прибыл по вашему приказанию! – четко отрапортовал Иосиф.

– Уже ефрейтор, – поправил его Николенко. – Проходи. Садись.

Такое непривычно дружелюбное обращение сбивало с толку. Подчиненный молча кивнул, но остался стоять – почти по стойке смирно.

– Товарищ Цимерман, – начал майор Цуроев. – У нас тут сложилась неординарная ситуация, которую мы хотим разрулить быстро и без бюрократии. Предлагаю поговорить как товарищи по партии. Вот, наш Анатолий Петрович Жданов, – он кивнул в сторону начальника штаба, – недавно вышел из госпиталя. И не успел проверить списки на награждение. А в них, по неизвестной причине, оказались вы.

– Что значит “по неизвестной”?! – возмутился Николенко. – Я лично подавал рапорт на его поощрение.

– Слишком рано. Не положено! – вскочил со своего места начальник штаба. – Ефрейтора дают только после полугода службы!

– Так что? – поспешил уточнить Иосиф, с надеждой в голосе. – Получается, я не ефрейтор?

– Да! – развел руками Жданов.

– Ни в коем случае! – резко возразил Николенко.

Все трое повернулись к майору Цуроеву.

– Честно сказать, с таким я еще не сталкивался, – пожал плечами Саюп Хаджимуратович. – Но в установках вроде действительно сказано: “по истечении шести месяцев службы”.

– Не совсем так! – поднял палец Николенко. – Там написано: “как правило”.

– Ну вот, – хлопнул ладонью по столу Жданов. – О чем тут еще спорить?

– О том, что это не приказ! – повысил голос Николенко. – Это рекомендация. А значит, имеют место быть исключения. Через полгода ефрейтора почти всем подряд дают. А я хотел по-настоящему наградить своего бойца. И это никогда не рано. К тому же – он кандидат в члены КПСС. А значит – наш с вами товарищ. Мы должны продвигать отличников, чтобы остальные на них равнялись. А не стричь всех под одну гребенку!

Повисла пауза. Каждый задумался.

– Что скажете, товарищ Цимерман? – спросил Цуроев, глядя Иосифу прямо в глаза. – Можем считать это небольшим недоразумением?

– Да… конечно, – не скрывая радостного волнения, ответил Иосиф. – Я согласен.

– Отставить! – гаркнул Николенко, видимо забыв, что они договорились общаться как коммунисты. – Это он так говорит, потому что над ефрейторской лычкой тут все смеются! А у меня на него свои планы. Я хочу, чтобы он возглавил расчет. А может, и стал замкомвзвода. И чем раньше он получит ефрейтора, тем скорее может стать сержантом.

Майор Цуроев положил руку Иосифу на плечо и слегка помял погон – будто хотел проверить, не сделал ли тот уже надрез под лычку.

– Ну, это совсем другой расклад, – протянул он. – Свои сержанты всегда лучше тех, кого присылают после учебки. В таком случае и у меня возражений нет. Товарищ Жданов, думаю, вы сумеете все правильно оформить.

Наряд с подоплекой

Каждое задание – это еще и испытание.

Не всегда очевидно – на что именно.

На следующий день Иосифа снова вызвали в штаб. Новоиспеченный ефрейтор не успел еще пришить лычки и решил, что вызывают именно из-за этого. Готовился к наказанию. Дверь штаба была распахнута настежь. За столом сидел один лишь замполит , майор Тарадым. Он был родом из Молдавии. И его фамилия у подчиненных всегда ассоциировалась с грохотом, стуком, тарабаном.

Иосиф не успел даже рапортовать по уставу, как замполит махнул рукой:

– Заходи, Йозеф. У меня для тебя подарок. Присаживайся.

Цимерман повиновался. Майор достал из ящика стола потертую книгу.

– «Похождения бравого солдата Швейка». Мой любимый роман Ярослава Гашека. Читал?

– Нет, – признался Иосиф. – Впервые слышу.

– Жаль. Отличная книга.

Офицер протянул книгу:

– Держи. На досуге почитаешь. Там, кстати, сплошь и рядом – про тебя.

– Судя по всему, меня тогда еще и в помине не было, – заметил Иосиф, рассматривая потрепанную обложку. Книга была в таком плачевном состоянии, что казалась старше не только его самого, но и, возможно, самого замполита штаба.

– Я про имя. – усмехнулся Тарадым. – Герой – Йозеф Швейк, иллюстрации – Йозефа Лады, император – Франц Иосиф. Сплошь и рядом твои тезки.

– Спасибо, – поблагодарил Иосиф, уже размышляя, где в казарме можно будет хранить такую не положенную по уставу вещь.

– Я тут посмотрел твои настенные творения, – продолжил Тарадым, показывая пару боевых листков. – Ты что, сюда конспекты политподготовки переписываешь? Сухо. Мертво. Где солдатская жизнь?

Он прищурился:

– Слышал краем уха, что в столовой ребят с маслом обделяют. Вот и разберись. Напиши по-солдатски. Так, чтоб за душу.

– Меня ж «деды» потом прибьют! – не удержался Иосиф.

– А ты не ссы. Мы тоже тут за этим следим. Вместе будем выкорчевывать это зло.

– Кстати, товарищ ефрейтор! – внезапно повысил голос замполит, будто специально, чтобы слышали за дверью. – Почему шляешься с нарушением формы одежды?! Где лычки? Наряд тебе за это на кухню! В выходные заступаешь!

Иосиф вскочил от возмущения. Хотя могло показаться, что он просто встал по стойке смирно. Офицер выдержал паузу, усмехнулся и негромко добавил, подмигнув:

– Проверишь все изнутри. Узнаешь, какова у них там подноготная. Свободен.

Ефрейтор поспешил убраться восвояси.

– Книгу-то не забудь! – окликнул его вдогонку Тарадым…

В коридоре, на бегу, Иосиф едва не столкнулся лоб в лоб с писарем Эдмундасом. Тот был обвешан фотоаппаратами и катушками фотопленки – как ходячая фотолаборатория. Помимо хранения секретной документации он вдобавок отвечал за фотодокументацию всего процесса в кабине управления запуском ракет. На его плечах лежала особая ответственность: в случае промаха – представить доказательства вины или оправданий расчета; если цель была сбита – обосновать правильность действий. Один его снимок зачастую был убедительнее десятков рапортов.

И тут же, будто всплывшая из ниоткуда, родилась идея:

– Слушай, Эд, а можно у тебя в сейфе книгу хранить?

– В смысле?

– Замполит мне тут дал почитать одну… А сам знаешь – наши тумбочки шмонают каждый день. Увидят – выкинут. А мне потом головы не сносить.

– Тогда, конечно. Без проблем, – протянул руку ефрейтор Новикас. – Зайди ко мне.

– А разве это можно? – Иосиф от неожиданности встал как вкопанный.

«Зайти к нему.» – в устах штабного библиотекаря, хранителя секретной документации, означало приглашение в особое помещение по соседству с оружейной. Комната без окон, с решетками на потолке, полу и вдоль всех стен, с массивной железной дверью и маленьким оконцем для выдачи бумаг – все было окутано пеленой тайны и зашифрованности.

Иосиф однажды заметил, что там хранятся графики смены позывных и паролей для советских самолетов. И сами кодовые капсулы – металлические, похожие на патроны, но потолще и с дугообразной ручкой, чтобы удобно вставлять и вынимать их из аппаратуры. Ему казалось, что в эту обитель тайн не всегда имел доступ даже комдив.

Внутри горела красная лампа – видимо, шел процесс проявления пленки или печатание снимков. Эдмундас достал с полки две армейские кружки, налил в них кипяток из чайника, что стоял на включенной электроплитке, и засыпал по ложке порошка из жестяной баночки. Повеял тот самый, ни с чем не сравнимый запах – растворимый кофе.

– Ты разве не знаешь… – попытался остановить литовца Иосиф. – Из него ведь получается отличный гляссе.

– Что еще за гляссе?

– Кофе с пенкой. С сахаром тщательно взбивать надо. Но сейчас уже не получится, – он усмехнулся и понюхал кружку. – Ладно, сойдет и так.

– Потом покажешь, – согласился Эдмундас и протянул сослуживцу кусочек чего-то непонятного.

В красном свете было невозможно определить его настоящий цвет. Хрупкая, пористая текстура, причудливые наплывы – все это напоминало то ли капли застывшего воска, то ли кусок коралла.

– Что это? – удивился Иосиф.

– Мама прислала, – сдержанно улыбнулся литовец. – Шакотис. У нас в Литве это традиционный праздничный пирог. Переводится как "ветка" или "дерево" – сам видишь, по форме похоже.

Шакотис оказался чуть хрустящим снаружи и рассыпчато-мягким внутри. Сладкий, с нежным сливочным вкусом и тонким ароматом ванили. Такого вкуса в армейском пайке не было и близко.

– Он даже вкуснее нашего немецкого ривелькухен, – восторженно признался Иосиф.

– Да, кстати… – Эдмундас прищурился, глядя Иосифу прямо в глаза. – Можно я тебя сфотографирую? Мама просила. Она, говорит, давно не видела настоящего немца.

Идея показалась странной, даже немного вычурной. Но для солдата гораздо важнее было другое – получить свою фотографию. С первых дней службы каждый из них жил мечтой о дембеле и грезил пухлым фотоальбомом, в который можно будет вклеить сотни снимков: с автоматом, в каске, у ракетной установки, с сослуживцами… хоть где – лишь бы на память.

Вскоре Иосифу пришла увесистая посылка от Марты Генриховны Новикас – с вязаными носками и банками ароматного варенья. На самом верху, прямо под крышкой фанерного ящика, лежала ветхая, потемневшая от времени книжица. На ее черно-белой обложке – графическая иллюстрация: несколько детей в старинной одежде сидят вплотную, словно греясь друг о друга, слушая или рассказывая сказку. Один ребенок держит на руках младенца, рядом прижались еще малыши, а у ног притулился кролик. Сомнений не было: мама Эдмундаса подарила ему старое, явно много раз читанное издание знаменитых немецких народных сказок, собранных братьями Якобом и Вильгельмом Гримм.

С ней у Иосифа завяжется долгая, даже за пределы срока срочной службы, почтовая дружба. Марта Новикас с завидной регулярностью станет присылать ему свои материнские посылки – одинаковые до грамма: одну сыну Эдмундасу, другую – Якову Цимерману. Иосиф и тут не станет переубеждать женщину, что у него совсем другое имя. Странно, но он так и не узнает, как выглядела эта женщина. Она ни разу не прислала свою фотографию, а попросить – он то ли не додумался, то ли не осмелился. Ее образ остался только в воображении – сотканный из аккуратного, чуть старомодного почерка на конвертах и запаха посылок: терпкая смесь сушеных трав, сладости варенья и теплого аромата вязаных шерстяных носков. Он видел Марту Генриховну в длинном до пят платье, с наброшенной на плечи шалью, из-под которой выглядывают худые, но сильные руки. Волосы – собранные в тугой пучок, в котором еще живет выгоревший на солнце блеск юности. Лицо – мягкое, с тем особым взглядом, где уживаются забота и требовательность, умение любить и умение не жаловаться. В его мыслях она то сидит у окна старого литовского дома, штопая носки при свете лампы, то неспешно переворачивает страницы пожелтевших книг. А глубокие, чуть прищуренные глаза и прямые густые брови – те самые, что достались Эдмундасу, – умеют смотреть и строго, и ласково, будто удерживая в себе целую жизнь…

***

При этом все же невольно вспомнилась история из доармейской жизни…

Восемнадцатилетний уроженец казахстанского села впервые в жизни поднялся на борт самолета – легендарного Ту-134. Сердце стучало так, будто летел он прямо в космос.

Иосиф вместе с группой передовиков самоварного завода без труда собрали и сдали государству нужное количество металлолома. На вырученные средства им оплатили турпоездку по республикам Прибалтики. Расходы на ночевки и питание взяли на себя профсоюз и комитет комсомола.

Полет оказался коротким – чуть больше часа из Москвы в Таллин. Но впечатлений было – полные рвотные пакеты. Парнишка был наслышан, что в самолетах часто укачивает, поэтому, едва усевшись в кресло и пристегнув ремень, первым делом нашел и взял в руки санитарный мешочек. К счастью, он ему не пригодился. А вот вокруг… Рычало и плескалось. Только от этого парня и самого немного подташнивало – но, к счастью, вовремя отпустило.

Прибалтика показалась Иосифу местом как будто с другой планеты. После бескрайних казахстанских степей, глиняных мазанок с плоскими крышами, после тульской провинциальной резьбы по дереву, где все простодушно и немного тяжеловесно, – Эстония, Латвия и Литва казались настоящей сказкой.

В Таллине – острые шпили готических церквей, черепичные крыши, булыжные мостовые. Рига встретила величественными фасадами в стиле модерн и тихим шепотом зеленых парков. А в Вильнюсе, как в старинной гравюре, плечом к плечу стояли десятки католических костелов, и все было пропитано ароматом давней, нетронутой истории.

Эти республики дышали иным воздухом – сдержанным, утонченным. Как выразилась сопровождающая группу Анжела:

– Здесь и близко советским не пахнет. Все какое-то… не наше. Будто за границу вывезли.

Иосиф ловил себя на мысли, что, наверное, так должна выглядеть и Германия – та, о которой ему редко, но с каким-то особым выражением рассказывала баба Маля. А ей – когда-то ее бабушки.

Череда посещений музеев, замков и руин средневековья слилась для туристов в одно сплошное, утомительное впечатление – будто они пересматривали один и тот же сюжет. Ночами их обычно везли в следующий город, а за всю неделю только трижды удалось поспать в настоящих постелях – в небольших провинциальных гостиницах. Питались в основном прямо в автобусе, на ходу, доставая еду из пакетов, которыми заранее загружали багажный отсек перед выездом из очередной ночлежки.

Единственное, что навсегда запомнилось Иосифу в той поездке – это прохладное, а порой и откровенно враждебное отношение местных жителей к русским. В одном из прибалтийских городков местный экскурсовод, полушутя, полусерьезно предупредил туляков:

– Если вы на русском спросите у эстонца, как пройти, скажем, в театр, он вежливо покажет вам направление. Совет один: не верьте ему. Развернитесь и шагайте в противоположную сторону – тогда, возможно, попадете туда, куда действительно вам нужно.

В Вильнюсе произошел случай, который, прямо или косвенно, подтвердил слова того прибалтийского гида. Анжеле приглянулась в витрине маленького магазинчика изящная дамская сумочка. Она несколько раз вежливо обратилась к продавщице, прося показать товар. Молодая литовка даже не шелохнулась. Она стояла, словно глухая, глядя поверх русской покупательницы с откровенно холодным выражением лица. Анжела, обиженная до слез, выбежала на улицу. У Иосифа внутри закипало.

Тетя Мотя, Галина Николаевна и воспитательница общежития Людмила Владимировна постарались приодеть своего питомца в турпоездку по Прибалтике как подобает. Да так, что потом сами признались:

– Выглядишь будто с обложки зарубежного журнала!

– Прям артист, настоящий! – всплеснула руками от удовольствия вахтерша.

Иосиф был одет в строгое черное приталенное пальто. На голове – темно-коричневая норковая шапка с высокой тульей, ворс которой поблескивал даже в кромешной темноте. Махеровый длинный белый шарф спускался до пояса. Кожаные полусапожки на пятиисантиметровом каблуке с острым носом завершали образ…

Он выждал немного, подошел к той же продавщице и, сдерживая себя, произнес на немецком:

– Fräulein, könnten Sie mir bitte diese Damenhandtasche zeigen? (Фройляйн, не могли бы вы показать мне эту дамскую сумочку?)

Иосиф автоматически указал на витрину пальцем. Продавщица в тот же миг расцвела улыбкой, метнулась к полке и подала ему сумку:

– Bitteschön! Bitteschön! – повторяла она по-немецки «пожалуйста», сияя, как солнце.

– Wieviel kostet es? – спросил Иосиф цену, криво улыбаясь и с трудом сдерживая раздражение.

Турист заплатил, забрал покупку и, уже на выходе, через плечо холодно бросил по-русски:

– Собака…

***

Иосиф заступил в наряд на кухню на все выходные – с пятницы до понедельника.

– Кошмар… – ужаснулся Игнатьев. – Я уже после одной ночи повеситься был готов.

Весь их призыв посмотрел на ефрейтора с сочувствием – взгляды были полны сострадания.