– Ты наглей, но не настолько борзо! – бесцеремонно потряс он рядового за плечо. – Мне еще в полк сегодня ехать, а у жены юбилей. Жду еще минуту, а там закрою свою лавку – спи тогда в своей грязной постели.

Прапорщик Малофеев так же быстро покинул казарму. Иосиф, глядя ему вслед, невольно задался вопросом: откуда берутся такие фамилии? Звучит почти как «малофья» или «малафья». На мгновение ему даже представилось, что мимо только что проплыл сгусток сперматозоидов.

Рядовой Коровин все же соизволил подняться. Он собрал простыни и наволочку и уже направлялся к выходу. В это время в казарму вошла небольшая группа «черпаков». Стряхнув на входе с себя горы снега и оставляя за собой мокрые следы, они собирались пройти в сушилку.

– Погреться, – пояснил вслух один из них.

Иосиф схватил стоявшую неподалеку тяжелую дубовую швабру и начал вытирать пол. Проходя мимо, Коровин вдруг остановился и окликнул дневального:

– Эй, дух! Метнись и поменяй деду белье. Смотри, чтобы наичистейшее выбрал.

Иосиф понял, что это обращение к нему. Он выпрямился и повернулся к говорящему. В тот же момент ему в лицо полетело скомканное грязное белье. Первая реакция была – поймать. И Иосифу это почти удалось. Но тут же его накрыла волна гнева. Он резко бросил простынь Коровину обратно.

– Твое – ты и меняй, – дрогнувшим голосом выпалил он.

Сказать, что «дед» был просто ошарашен, – ничего не сказать. Лицо старослужащего вмиг налилось кровью, и было слышно его тяжелое, яростное дыхание. Ноздри, как у разъяренного быка, вздымались при каждом выдохе. Группа «черпаков» в стороне напряженно наблюдала за происходящим.

– Убью! – громогласно зашипел Коровин.

Нет, перед глазами молодого солдата не промелькнула вся жизнь. Лишь тот момент, когда на проводах в армию брат-прапорщик наставлял Иосифа: «Ни в коем случае и никогда не поддавайся. С первого дня имей в виду: пусть один раз тебе как следует морду набьют, зато потом будут уважать. Ну или не захотят больше связываться».

И это был тот самый случай! Иосиф тут же перехватил древко увесистой швабры и со всего размаха ударил Коровина. Целился в голову, но тот успел увернуться. Удар пришелся по горбу склонившегося «дедушки» – с сухим треском лопнул черенок, и щепки разлетелись в стороны.

Все в казарме замерли. Ошеломленный Коровин выпрямился и, кажется, даже трусливо сделал шаг назад. Но быстро опомнился, раскинул руки в стороны и завопил:

– Братва, держите меня! Я его сейчас собственноручно придушу!

Не успело что-то произойти, как в дверь вошел комдив. С грохотом уронив на пол теперь уже негодную швабру, дневальный рявкнул как мог – голос слегка подрагивал, но команда прозвучала четко:

– Смирно!..

К восьми утра Иосифа сменили у тумбочки и он поспешил в столовую, где за четырьмя длинными столами уже сидел и ел весь батальон. Молодой солдат на ходу молча стукнул себя по лбу: в который раз он перепутал название их подразделения. В голове постоянно путались термины из домашних рассказов старших братьев. Никто из них не служил в зенитно-ракетных войсках. А здесь все оказалось по-другому: не батальон, а дивизион, не рота, а батарея. Взвод совпадал по названию, но вместо отделения здесь был расчет.

Сослуживцы из его батареи подвинулись, уступив дневальному место на краю скамейки. Напротив, во главе стола, как и положено, сидел замкомвзвода – младший сержант Набиев. Азербайджанец, родом из Баку. Завтрак был обычным: каша, хлеб, кусочек сливочного масла и чай. Не успел Иосиф взять в руки ложку, как дверь столовой открылась и вошел командир дивизиона.

Офицеру было примерно тридцать пять лет. Одет в длинную шерстяную шинель темно-коричневого цвета, с подчеркнутой линией плеч и аккуратно застегнутыми блестящими пуговицами. На голове – фуражка с широкой тульей, ровно надвинутая на лоб, что сразу придавала выправке собранный и внушительный вид. Видимо, именно поэтому комдив носил ее почти всегда, даже в лютый мороз и снегопад.

Рядовой Цимерман выкрикнул:

– Смирно!

И первым вскочил, успев перехватить злой взгляд Набиева. А что тот хотел?! Сам же вбивал молодым солдатам в головы, что команду «Смирно!» подает либо старший по званию, либо тот, кто первым заметит появившегося начальника.

– Интересно, как бы у сержанта это получилось с полным ртом каши, – мысленно оправдывался Иосиф.

Майор Цуроев разрешил продолжить прием пищи, а сам медленно зашагал вдоль рядов подчиненных, согнувшихся над столами и дружно черпающих кашу. Металлический скрежет ложек по тарелкам убеждал: все спешат уложиться в отпущенные на еду минуты.

Из-под его широких, слегка нависающих бровей, подчеркивающих сосредоточенный и в то же время внимательный взгляд, за подчиненными следили широкие, темные, но живые и полные энергии глаза. С горбинкой сильный нос, а также четко очерченные скулы придавали лицу мужественный, почти сталинский рельеф. Крепко сжатые губы и немного угловатая линия подбородка создавали впечатление твердости и уверенности. Из-под фуражки выбивались темные, слегка волнистые пряди волос.

Иосиф про себя отметил: да, так и должны выглядеть настоящие горцы. Он знал, что Цуроев – ингуш, и черты его лица полностью совпадали с образом сильного, гордого человека с Кавказа. При этом он все время держал руки за спиной. Такая поза часто характеризует авторитарность. Вот и Иосифу подумалось, что комдив чувствует себя хозяином ситуации и наблюдает за окружающими с позиции своего превосходства. У него даже зародилась идея на следующем партийном собрании обратить на это внимание и поправить начальника. Ведь там он мог обращаться с ним на равных, как с товарищем по партии.

Майор остановился рядом с сидящим младшим сержантом Набиевым. В тот же миг над его головой взметнулась нагайка – так на Кавказе называют короткую и мощную плеть с рукояткой. В свете лампочки над столом успели блеснуть ее металлические узоры. Буквально со свистом традиционный карак прошелся по спине замкомвзвода. Тот отпрянул назад, повалив сидящих за ним солдат, но тут же попытался вскочить.

Сильная рука Цуроева уже схватила его за шкирку и прижала лицом к столу.

– Можешь на меня жалобу писать?! – во всеуслышание устрашающим голосом не то спросил, не то пригрозил офицер. – Сука, тебе для чего наши матери и Родина солдат доверили, а? Чтобы какие-то рядовые Коровины над ними издевались? А? Вы не по уставу, так и я тоже. Не позволю тут дедовщину разводить. Каждому хребет переломаю!

Весь личный состав уже давно вскочил со своих мест и сбился к противоположной стене. Между ними и командиром, все еще прижимающим голову младшего сержанта к столешнице, образовалось пустое пространство шириной в пару метров.

Немного успокоившись, майор Цуроев отпустил подчиненного и, покидая столовую, как-то уж слишком буднично бросил в сторону застывшего рядового с красной повязкой дневального:

– Дай команду на утренний развод…

Первым к выходу бросился Набиев. Проходя мимо Иосифа, он процедил сквозь зубы злобным голосом:

– Когда ты успел ему настучать?..

На разводе «деду» Коровину объявили наказание – несколько нарядов в караул.

– Поброди в мороз вокруг складов с ракетами. Может поумнеешь, – добавил начальник штаба, майор Жданов.

Влепили внеочередной наряд дневальным и Иосифу. Официально – «за неуставные отношения». Очевидно, что пострадавший молодой солдат был просто в шоке. Его глаза метались по сторонам, в поисках поддержки сослуживцев. При этом на лице ясно читался немой вопрос: «А меня-то за что?»

– За самосуд. Нечего было руки распускать, – пояснил старший штабной офицер. – Заодно и швабру починишь…

Поздним вечером в умывалке пропала вода. Буквально в тот же момент прибежал «дух» с кухни и тоже пожаловался, что из труб и кранов струится лишь сухой воздух. Дежурный по дивизиону предположил, что выбило пробки электромотора. Всучив дневальному в руки фонарик, он сухо приказал проверить насосную станцию.

«Хоть бы сказал, где это и что там смотреть!» – подумал Иосиф. Но спрашивать побоялся. Буквально в первые дни службы их приучили: «Солдат не должен думать, солдат должен выполнять». А проще говоря – «Сначала сделай, потом спрашивай».

Нахлобучив шапку поглубже и подняв тонкий воротник шинели, он, поеживаясь, ступил за порог в декабрьскую стужу. Смекалка подсказывала, что идти нужно в сторону водонапорной башни, возвышавшейся над многометровыми заснеженными елями. Иосиф скрипнул зубами и двинулся напрямую к цели. Утопая по колено и оставляя темные следы на белом, дневальный упорно пробивался вперед. Наконец, тяжело дыша, солдат добрался до заветной двери. Но не успел ее открыть – сзади раздался грубый окрик:

– Стой! Стрелять буду.

Лицо дневального перекосилось. Нет, не от испуга – скорее от досады. Уж слишком знакомым оказался голос рядового Коровина. Иосиф медленно обернулся и уверенно произнес:

– Может, уже хватит? Ведь только хуже будет.

– Пристрелю тебя как собаку, – ехидно протянул вооруженный часовой, слегка надавливая штык-ножом карабина на грудь стоящего напротив. – Еще и отпуск за это получу.

– С чего бы это?

– Да я прикинусь. Скажу, что принял тебя за шпиона, который пытался взорвать ракеты. По уставу часовой вынужден открыть огонь. Тебе, салага, расплата за сегодняшнее, а мне – поощрение за зоркую бдительность.

– А почему без предупредительного в воздух? Это ведь обязательно. И ничего, что мои следы ведут только от казармы до насосной? Ты сам уже нарушил устав – отклонился от маршрута часового. По следам тебя раскусят.

– А я скажу, что принял тебя за диверсанта, который попытался нам отравить воду.

– Тебя так или иначе в тюрьму посадят, – голос Иосифа стал грубее. Он уже знал чем можно охладить пыл “деда”. – За убийство коммуниста.

Коровин не нашелся, что ответить. Постоял, переминаясь с ноги на ногу. С трудом оторвал ветку ели и, заметая ею свои следы на снегу, задним ходом удалился восвояси…

Для Иосифа это был последний наряд в роли дневального. К тому же – первый и единственный в качестве наказания. Больше за время службы подобных взысканий он не получал.