Глава 3

Градусов двадцать мороза точно есть на улице, придется передвигаться от магазина к магазину очень быстрой рысью. Еще я хорошо помню про пару детских кафе по пути, в которых можно погреться и даже угоститься блинами.

Первым делом я захожу в универсам «Москва», он через дорогу от дома, вообще метрах в ста от моего подъезда.

Полки плотно заставлены крупами, трехлитровыми банками с соком, хорошо помню, что они в девяносто втором остались единственным, вообще не подорожавшим товаром в магазинах. Еще грузинским чаем, есть конфеты в свободной продаже, в коробках и хорошо знакомые мне в прозрачных пачках по двести граммов, по семьдесят две и восемьдесят две копейки.

Вот такое разделение на первый и второй классы типа шоколадных конфет за десять копеек в цене. Подороже — почти шоколадные, подешевле — более простые на вкус.

Хлеб по шестнадцать копеек и два вида батонов пекут в самом городе, на своем хлебокомбинате. В будущем его обанкротят и распродадут; моему знакомому, который там числился директором, суд даст восемь лет условно за такие дела.

Теперь на полках для хлеба в супермаркетах лежат его десятки и сотни видов, подозрительно напоминающие по вкусу вату, рассыпающиеся сразу же на крошки, похожие на комбикорм.

Такова она, плата за настоящую свободу — выбирать всяких много обещающих болтливых депутатов вместо надежно проверенных и предварительно одобренных в обкоме партии людей. Теперь, правда, их одобряют в совсем другом месте, но принцип отбора остался тот же.

В прозрачных холодильных витринах лежит мороженая рыба нескольких сортов, какое-то мясо. Есть даже три вида сыра, «Российский», «Костромской» и еще какой-то забытый «Пошехонский» большими полукругами, сливочное масло огромной головой. Красной рыбки свободно так не купишь, свежей и соленой, как в супермаркете, да еще икра в дефиците.

Конечно, разница именно между витринами социализма и капитализма меня сильно потрясает. Ведь давно уже забыл картины из своей молодости.

Здесь сотни товаров в невзрачных упаковках, там десятки тысяч и все в красивых обертках, так и запрыгивают в корзину, ссылаясь довольно часто на старое советское качество.

Какой-то сносный выбор продуктов все же имеется, мои родители, наверняка, при каждом визите в универсам радуются. Где-то глубоко про себя внутри, своему очень своевременному решению уехать поближе к цивилизации от широких волжских просторов. И еще зоны для особо опасных преступников около города, приносящей в городскую жизнь свою неисправимую блатную романтику.

Эти же масло с сыром, уже нарезанные, завернутые в оберточную серую бумагу и взвешенные, лежат в корзинах, которые время от времени выкатывают женщины и девушки в белых халатах. Корзины обычные, почти такие же, как сейчас, товар довольно быстро расхватывается народом и сразу же растут очереди на трех работающих сейчас кассах.

В нашем городе советская торговля высоко несет знамя своих последних достижений. Все магазины превратились в передовые универсамы с кассами на выходе и корзинами для покупателей.

В седьмом классе мы с моим лучшим приятелем Стасом, таким рисковым, но продуманным парнем, сами придумали и проверили технику относительно безопасного воровства из магазинов. Именно на этих конфетах в пачках по двести граммов проверили. Такая мальчишеская удаль, чтобы проверить себя в рисковом деле. Почувствовать этаким Робин Гудом наоборот и поесть вволю красиво упакованных в блестящие обертки шоколадных конфет.

На входе в каждом магазине стоят ящики с отделениями, где можно оставить свои сумки или вещи, чтобы не носить их по магазину и не подвергать потом возможному досмотру на кассах.

Обычные, ничем не закрываемые отделения, в которые советские люди кладут свои вещи, уходят бродить по залу магазина самообслуживания и стоять в очередях. Сейчас подобные ящики в супермаркетах тоже есть, только уже с дверцами и хлипкими замками, закрываемыми на ключ.

Ничем не примечательную сетку с кошельком и одним желтым рублем в нем мы оставляли в таком отделении на входе. Потом заходили в магазин с другой сумкой и, положив в нее быстро намеченную пачку шоколадных конфет, проходили через кассу, как бы сделав вид, что ничего не брали. А если все-таки тормознут на выходе с пачкой конфет, говорим с невинным видом, что забыли деньги в той сетке, которая лежит в ящичке.

Железное алиби на всякий случай, когда глазастая продавщица заметит, что у тебя что-то лежит, тогда можно сослаться на свою забывчивость, только потом придется купить пачку. Обычно продавщицам совсем не до этого, чтобы проверять сумки у приличных на вид подростков, с независимым видом проходящих через кассы.

Три раза получилось наесться конфет бесплатно, на четвертый раз пришлось заплатить, однако потом живой интерес к подобным подвигам пропал.

Себя проверили и хорошо, явно готовы морально к очень серьезным делам в будущем. Да сами конфеты что-то приелись, после целой пачки, даже на двоих едоков, во рту становится приторно, а в животе как-то нехорошо. Начинает даже подташнивать, такое неприятное ощущение я даже сейчас помню. Какие-то конфеты все же не совсем качественные оказались, на сахарине каком-то состряпаны.

Снабжение в нашем городе серьезно лучше налажено, чем почти по всей остальной необъятной стране. Всегда есть какая-нибудь колбаса по два двадцать — два тридцать рублей за кило, даже апельсины попадаются время от времени. Сыры пары видов и сливочное масло тоже в наличии всегда, воровства мало, уголовной братии в городе почти нет, еще влияния она никакого здесь не имеет.

В отличие от почти всей остальной страны, где царят суровые блатные понятия на улицах, авторитетные воры учат правильной жизни по понятиям подрастающее поколение и происходят постоянные драки район на район. Когда на чужую улицу зайти без приглашения — значит, подвергнуть свою жизнь опасности, притом нешуточной.

Мы, конечно, ничего про довольно странную для нас жизнь не знаем. В газетах об этом не пишут, по радио не рассказывают и в книгах о советской действительности редко что-то похожее найдешь, только когда обличаются родимые пятна и пороки капитализма. Что не все наши люди одинаково хорошие, даже на седьмом десятилетии народной власти и с разной степени радостью строят лучший в мире социальный строй, наш социализм.

Правда, не с человеческим лицом, как в Польше или Сербии. Тьфу, она же сейчас — Югославия!

У нас тоже есть свои уличные авторитеты. Обычно стайка из нескольких пэтэушников, которые могут обозвать или отвесить оплеуху зазевавшемуся школьнику, если тому особенно не повезет. Сам я с подобным делом не сталкивался в прошлой жизни до девятого класса. Когда пришлось пару раз перемахнуться с борзыми, только совсем неумелыми в драке пэтэушниками, настоящими аутсайдерами по жизни, в учебе, да и в самом кулачном бою тоже.

«А теперь как? А вот теперь посмотрим, я тоже уже не прежний миролюбивый пацан, не очень уверенный в себе», — усмехаюсь я в каком-то предвкушении.

Дальше я иду в соседний микрорайон, в похожий универсам-близнец, в котором есть что-то новое из ассортимента, но в общем на прилавках лежит все то же самое. Потом прохожу мимо своей школы, в которую тогда отходил десять лет, от звонка до звонка.

В той жизни отходил, в новой еще подумаю о подобном варианте. Тупить два лишних года в обычной школе мне уже не интересно, понемногу собираются разные мысли насчет будущей жизни. И на те самые два года появляются другие планы, гораздо более веселые и продуктивные.

— Да я за пару лет себе на комнату в Питере заработаю! Если не на отдельную квартиру!

Захожу ради интереса в универсам «Ленинград», рядом одноименный ресторан, в котором я проведу немало времени после первого развода, в поисках веселья и случайных подруг. Вместе с тем же возмужавшим к тому времени Жекой, так же быстро бросившим лейтенантскую службу в пыльном Чебаркуле.

То есть уже вряд ли что-то похожее случится именно со мной. По второму разу прошлую жизнь досконально не особо горю желанием повторить, потому что согласен удовольствоваться в данном случае одной памятью о прошлом. Да еще я теперь жить собираюсь в Питере, если не уеду за границу.

Так и бреду по городу, мимо центра подводников дальше к ДК «Строитель», мимо ПТУ к главному промтоварному магазину города «Таллину», который работает сегодня до восемнадцати ноль-ноль.

Советская торговля не имеет права отдыхать столько времени, как простые трудящиеся, впрочем, что-то я путаю, похоже. В СССР новогодние выходные заканчиваются после первого января, хорошо, что в этом году второе и третье января — суббота и воскресенье, и так выходные дни по календарю.

Уже при новой демократической власти два раза продлевали новогодние выходные, теперь даже не знают, что с ними делать, оставить так или перенести частично на майские праздники.

Пройдясь вдоль прилавков промтоварных отделов и оценив скромный, серенький ассортимент, я поворачиваю в Андерсенград. Очень крутую копию старинной крепости в центре города, где вскоре стою в очереди в кафе за блинчиками со сметаной.

Не то, чтобы я сильно проголодался, однако желательно подольше погреться в теплом месте. Еще мне очень хочется вспомнить давно забытое ощущение довольно вкусной кухни в красивом детском городке.

Наворачивая блины с мороженым и сметаной, я с заметным удовольствием рассматриваю родителей с детьми в клетчатых пальтейках и шубейках из цигейки. Уже наметанным глазом отмечая лица симпатичных мамочек по привычке, когда замечаю пару знакомых курток местного хабзая, мелькнувших где-то около входа.

Забыв про них, доедаю блины, выхожу на улицу, спускаюсь мимо старинной пушки вниз, когда слышу сзади нагловатый и хриплый голос:

— Эй, малой! Подожди-ка!

Поворачиваюсь и вижу пару пэтэушников, выходящих из тоннеля под верхней частью крепости.

Один, который повыше, курит с крайне деловым видом, второй, ростом почти с меня, выжидательно смотрит на мое лицо, отыскивая на нем эмоции испуга и страха.

«Ага, спрятались тут перекурить, и я как раз мимо прохожу, поэтому решили докопаться. Думают наивно, может получится денежкой разжиться на халяву, поднять свой статус в своих же хабзайских глазах», — хорошо понятно мне.