Я сажусь на кресле, ищу взглядом свою одежду и вижу ее на стуле рядом. Одевшись, я смотрю на наручные часы на широком кожаном ремешке, которые лежат на письменном столе, и немного грустно вздыхаю. Да, теперь только так, время определяется не по смартфону, а именно по часам, они вообще для подобного дела предназначены.

Хотя первый «Эриксон» появился у меня в девяносто седьмом году, так что до эры появления мобильной телефонии в моей жизни не так долго осталось. Еще столько лет же примерно, как мне сейчас, только в новой жизни я мобильный телефон пораньше куплю наверняка.

В том же девяносто третьем году нас с приятелем, путешествующих автостопом по Баварии, подвез немец на семерке БМВ, у него первого я увидел в машине встроенный телефон. Хороший человек оказался, я наобум сказал от балды место, куда мы хотим попасть, и он провез нас лишние пятнадцать километров мимо своего дома.

Немцы, вообще, мне показались очень человечными людьми за ту неделю путешествия, еще интерес к советским людям у них тогда имелся серьезный. Еще одну неделю мы отработали на клубничной плантации по большому блату, с бесплатным проживанием в шикарном четырехзвездном отеле и с полным столом. Даже завели там кое-каких друзей в городке Крумбах, в том числе местного мэра, до сих пор помню, как его зовут — Йожеф Бадер. Он нас устроил на работу, а всего-то нужно было хоть немного знать язык, зайти в центральное кафе городка, рядом с установленной и разукрашенной сосной по местным обычаям и спросить бокальчик пива.

Скучавшие там немцы очень обрадовались данным туристам, долго гадали, откуда мы, а узнав, что мы студенты из Ленинграда, быстро устроили нам шикарное проживание, питание и работу на целую неделю.

«Наверно, давно уже мучились исторической совестью, вот и бросились ее успокаивать».

Приезжали на нас посмотреть из округи всякие жены дипломатов, работавших в СССР, даже старые немцы, воевавшие на Восточном фронте. Потом мы добрались до Карлсруэ, максимально подальше на запад, уже там сдались, как самые настоящие политические беженцы из Узбекистана, неутомимые борцы с тоталитарным режимом президента Каримова.

Только потому, что у приятеля там проживала бабушка и он что-то знал про сам Ташкент, как там улицы хотя бы называются. Очень правильно сдались, кстати, что заехали так далеко на запад Германии. Мой приятель сделал подобный шаг в Мюнхене и его вернули в бывшую ГДР, в город Йену, где держали почти в лагерных условиях.

Но пока кажется непросто — пережить полное отсутствие возможного коннектинга с кем-либо и когда угодно, еще постоянного быстрого интернета всегда при себе. Теперь придется звонить приятелям, спрашивать, чтобы позвали к телефону, и заранее договариваться о встрече. Читать газеты с большим налетом идеологии, смотреть программы «Время» и «Международное обозрение».

Такой обязательный просмотр чуда советского телевидения — программы «Время», в училище реально отрывал от остальных интересных дел. Типа чаепития с цельным батоном, купленным в булочной около Балтийского вокзала, очень вкусным, когда свежий, да еще со сливочным маслом. Приходилось все бросать и тупо сидеть на баночке, табуретке по военно-морскому, даже по тридцать пять — сорок минут, слушая выверенные фразы диктора с правильной дикцией. Еще старшины, как мифические церберы, читать и даже разговаривать не давали. Это же священнейшее мероприятие для каждого настоящего комсомольца или члена партии, из которого он узнает, как жить, строить и защищать наш самый справедливейший общественный строй.

Ну, и для кандидатов в члены партии большевиков, таких у нас всегда много имелось по профилю заведения, такое же необходимое занятие.

Варя отрывается от разглядывания поцарапанной где-то ноги, наверняка, на ледяной горке во дворе досталось вчера, и тоненьким голоском говорит:

— А я уже поела блинов! Вот как! Пока ты спал.

Забыл уже, любит она у меня поважничать и поучить старшего на шесть лет брата. Раньше постоянно тискал ее, пока не запищит, а теперь вот, пожалуй, даже не стану, да еще мать нервировать нашими ссорами ни к чему.

«Вот, уже первое ощутимое последствие других мозгов в моей голове, не самое вообще плохое для жизни», — ощущаю я.

— Ну и умница! — хвалю ее, понимая, что буду относиться к ней теперь гораздо лучше, не как к надоедливой маленькой сестре.

Теперь, как к своей маленькой дочке, пожалуй.

Одевшись в советскую футболку с олимпийским мишкой и тренировочные штаны, такие сильно стремненькие, с отвисшими коленками, я тут же задумался о сильно заметной неказистости своей повседневной одежды.

— Придется родителей раскрутить на несколько десятков рублей, а то и пару сотен, чтобы выглядеть немного лучше остальных приятелей. И себя прежнего.

На Ульянку или Гостинку съездить, что ли? С компанией побольше, чтобы не кинули на бабки.

Не сказать, чтобы я как-то выделялся в прежней жизни в худшую сторону среди примерно одинаково одетых сверстников в младших и средних классах. Все носят одинаковые вещи советского производства и особо не переживают.

Все же у нас не Москва здесь, родители не у всех катаются в загранкомандировки, в общем-то, ни у кого пока не катаются. Хоть живем близко к Ленинграду, особо крутых мажоров вокруг пока не видно.

Да еще не одинокая мать меня воспитывает, выбиваясь из сил на трех работах, как у остальных попаданцев в СССР. Чтобы исторгнуть, то есть вызвать горькую слезу сочувствия из будущих читателей.

Даже не детдомовский я согласно канону, вполне нормальная семья у нас.

Одно обстоятельство тут, правда, следует постоянно учитывать: родители у меня сами из деревни, у них вообще нет понятия особо модной или красивой вещи. Главное, чтобы она, та самая одежда и обувь, имелась в наличии, а уж какая она на самом деле — совсем не так важно.

После трудных и голодных сороковых-пятидесятых послевоенных годов в советской колхозной деревне. Мать часто вспоминает, как нетерпеливо ждала по весне первый клевер, чтобы бабушка могла запечь его в какое-то блюдо, а она немного набить пустой живот. Года так до пятьдесят пятого ждала с нетерпением, когда уже страшные последствия войны немного отпустили советских колхозников.

А отец вспоминает, как поработал во Львове на стройке после школы целый год и вернулся в деревню перед армией уже в костюме и пальто, как настоящий мужчина. Только за три года службы вырос из всех купленных вещей, такая вот незадача, вся одежда перешла братьям младшим.

Поэтому одежда для них — просто одежда, как для совсем не избалованных жизнью в прошлом деревенских людей.

В общем, они в таком важном для подростка деле совсем не секут. Поэтому доверять покупку шмоток им лучше не стоит, я точно знаю. Впрочем, возможно, подобное случилось в той реальности, а я попал в какую-то другую и здесь все окажется не так.

Но, может быть, просто я тогда не присматривался в данном возрасте к однокашникам и приятелям?

Хотя, конечно, фирменные джинсы или импортные кроссовки на общем сереньком фоне советского быта сразу бросаются в глаза вместе со своими обладателями. Но такое модное время, насколько я помню, начнется уже в девятом классе. Ведь я сам начну носить в школу вызывающие ярко-оранжевые джинсы, которые пошьет мама из какого-то фирменного, чуть ли не французского, вельвета. И буду постоянно бояться про себя, что кто-то из учителей выгонит меня с урока за слишком вызывающий вид, хотя такого ни разу не случилось. Так оранжевый вельвет особо за последней в ряду партой не видно, если не тянуть руку, чтобы вызвали к доске. Я ее особо и не тянул все-таки.

А ровно через год в ОРС советской торговли нашего города выкинут внезапно много, целых шесть тысяч пар западногерманских фирменных джинсов, со странным названием F.US. Родители купят в большой очереди две пары, отцу и мне. Продавать их станут не так дешево, как принято в Советском Союзе, ровно по сто рублей. В классе, кажется, у шестнадцати человек такие самые окажутся, очень сильно пропитанные и пахнущие, как никакие другие. Немного старой спермой, как мне показалось тогда, когда их достали из фирменной упаковки.

Долго я стану носить родительский подарок, пока на третьем курсе военной системы не сварю их в хлорке, когда начну весело танцевать рокабилли в кафе «Аленушка» у станции метро «Фрунзенская». После чего они станут ярко-белого цвета, мать ушьет их до коротких трубочек, как положено настоящему стиляге. После подобного варварства они протянут еще пару лет и благополучно развалятся после первого моего брака. Или во время него.

А теперь вся современная молодежь в нынешнее время в таких же точно коротких, ушитых брючках начнет ходить.

«Да, все возвращается, рано или поздно. Вот и я вернулся зачем-то обратно в старую жизнь…»

Подобные воспоминания посещают мою и так озадаченную голову, пока я сижу в туалете, фантастически маленькой уборной типового советского дома, блочной пятиэтажки с балконами. Пока умываюсь и чищу зубы, потом мочу волосы и укладываю их расческой перед зеркалом и, наконец, захожу на кухню.

Фена в доме нет, а я так вообще к нему привык — привык быстро сушить голову. Придется приобрести в новой жизни обязательно какое-нибудь неуклюжее изделие советской промышленности. Или даже польской, если очень по жизни повезет.

Здесь пахнет блинами, тонкими и упругими, настоящим сливочным маслом, я наливаю чайной ложкой в них черничное варенье, заворачиваю в уголки и откусываю. Смотрю на мать в новое время и нахваливаю блины.

Ей сейчас сорок один год, я уже и забыл, как она выглядела тогда, сорок лет назад. Вполне молодая и энергичная женщина… И мне становится хорошо, что я снова вижу все своими опять молодыми глазами.

Наевшись блинов и определившись точно, что сегодня третье января одна тысяча восемьдесят второго года, я начинаю собираться на улицу. Нам, школьникам, еще счастливо отдыхать до одиннадцатого января, а родителям уже завтра на работу.

— Пойду погуляю с Жекой Козловым! — кричу я матери, заматываясь в шарф и надевая свои кожаные сапоги с мехом.

Денег у себя на полке и в карманах я нашел только несколько пятаков, гривенников и один пятигривенный, говоря старорусским языком, в общей сложности где-то на один рубль. Поэтому прошу у матери пару рублей, чтобы не ходить просто так.

На самом деле я не буду заходить к своему приятелю, живущему в соседнем доме. Потому что рано мне еще с кем-то из своих знакомых встречаться, я же полностью не в курсе, о чем с ними разговаривать. Просто давно забыл темы для разговоров теперь настоящего времени.

«Стоит понемногу начать вживаться в новую жизнь», — говорю себе.

Я хочу прогуляться по всему нашему городу, пройтись по работающим магазинам, освежить наглядно в памяти цены, ассортимент и самих советских людей по внешнему виду. Да еще сам город вспомнить, что к этому времени построено, а что еще нет. Такое путешествие на машине времени дорогого стоит для человека, выросшего здесь и тогда.

Очень волнительно для меня попасть в прежний СССР при позднем социализме, в мое детство, от которого у меня остались только самые лучшие и добрые воспоминания.

Но, уже на всякий случай кладу большую гайку, найденную в инструментах отца, в карман черной куртки, изнутри утепленной белым коротким мехом. Куртку тоже мать пошила, как вообще многое в моей жизни, на польской швейной машинке «Радом», фирменном и красивом изделии

А гайку так, на всякий случай беру с собой, раньше никогда не носил в таком возрасте. Только теперь я старый и опытный, жду всяких проблем и неприятностей заранее, как уже много повидавший в жизни мужчина.

Глотнув морозного воздуха при выходе из подъезда, я натянул коричневые нитяные перчатки, уже с парой дырок на пальцах. У мальчишек такие аксессуары довольно быстро изнашиваются и портятся, если они ведут активный образ жизни, лазят везде, где нельзя, и еще бросаются постоянно снежками.