Глава 3

Домой возвращаюсь, прямо уставший до смерти и перевозбужденный до предела долгим прощанием с Юлечкой в подъезде ее дома.

Скажу откровенно, молодому организму все эти обнимашки и поцелуи до опухших губ очень нравятся. В данный момент взрослое сознание куда-то стыдливо исчезает, прикрывает свои опытные глаза, не мешает молодому телу наслаждаться. Нет какого-то сильного противоречия между тем, что я делаю, и тем, что знаю и помню, не сказать, чтобы меня подобная ситуация не радовала откровенно.

Далеко с девушкой я заходить не собираюсь, хотя она, судя по всему, вполне созревшая молодая женщина, еще и поэтому считается первой красавицей в своей школе.

Теперь же я с большим трудом поднимаюсь на свой этаж и с обессиленным видом вхожу в квартиру. Все же бегаю на ногах с раннего утра, съездил в Ленинград, там гулял пару часов, потом убегал от погони с захлебывающимся сердцем. Весь мокрый забрался в электричку и еще здесь в городе успел встретить на улице определенные проблемы.

Зато стоит отметить, как их наглядное решение прямо с ходу бросило ко мне в объятия довольно сильно впечатленную проявленной крутизной своего нового парня девушку.

Она-то стояла неподалеку и явно поняла, что не я прогнулся перед хабзайскими, а они сами первыми руку протянули в знак примирения. Даже то, что побитый мной раньше парень жмет мне ладонь, определенно означает — они приняли, как должное, мой неприкасаемый статус, как приятеля самого Сани Кирпоноса.

«Похоже, кто-то все же поинтересовался у него, что там со мной, почему я ссылаюсь на него, совершенно в себе такой уверенный».

Ну, и Саня не подвел, конкретно и четко все разъяснил народу хабзайскому. Подарю ему какую-нибудь книгу посолиднее с виду в знак благодарности. Если даже сам читать не будет, передарит своей подруге на день рождения, выступит красиво, как скрытый такой интеллигент.

Дома пришлось выслушать небольшую лекцию от отца, что они мои родители и несут ответственность за меня, поэтому я должен предупреждать их о своих поездках. А то пропал на целый день, только поесть домой забегаю. Подобное я им могу легко пообещать, нервировать родителей я не собираюсь больше.

Ну, кроме того, что уеду из дома и займусь всякими достаточно рискованными делами, впрочем, им о таком знать вообще не стоит, будут переживать постоянно без всякой пользы.

«Пора бы уже поговорить с ними», — только успеваю подумать, как проваливаюсь в сон.

Снится мне мой обычный тревожный сон. Про то, что у меня есть несколько машин, но я не могу вспомнить, где я их оставил. Потом нахожу одну из них, как-то так случайно, она стоит где-то в закутке и разобрана почти полностью, я прикидываю, что с ней теперь делать. Да, такие подробности мне уже раз десять снились в прошлой жизни и вот теперь уже в молодом теле снова настигли мое сознание. Здесь-то никаких машин у меня еще долго не будет, нашу копейку, полученную отцом по очереди, он продал через комиссионный магазин и больше машину иметь не хочет. До нее был еще безухий «Запорожец», на нем мы даже на Украину ездили. Правда, саму дорогу я плохо помню, только треск самого мотора всплывает в памяти.

Проснувшись с утра, я иду на завтрак, наворачиваю две тарелки каши, прежде чем замечаю, что мать морщится от боли и пьет какие-то капли.

— Мамуля, что у вас лицо такое?

— Да вот, сынок, зуб разболелся у меня, ничего не помогает от боли, — говорит мне матушка.

Я доедаю кашу и понимаю, что меня что-то тревожит в ее словах.

— А какой зуб? И где?

Мать показывает на верхний зуб с правой стороны ее лица и тут до меня доходит. Спина сразу же холодеет от предчувствия надвигающейся беды, я внезапно вспоминаю, почему меня нет на выпускных фотографиях после восьмого класса. А меня там нет потому, что мать в это время заболела менингитом, я остался с ней сидеть, ждать скорую, когда весь класс поехал куда-то в Пушкин на автобусе. Точно, именно гнойным менингитом, который вылечивается только в десяти процентах случаев, как отцу сказали врачи.

И случилось все подобное именно из-за корней верхнего зуба, которые рукожопый стоматолог пропихнул матери в гайморовы пазухи.

— Мама, когда к врачу пойдете?

— В понедельник, сынок.

— А, чего ждать-то? Надо сегодня двигать к дежурному! — говорю я матери, однако она отказывается, говорит, что отправится завтра к терапевту, а уже он назначит ей врача.

— Терпеть собираетесь, мамуля? Я схожу в приемный покой и узнаю, что можно сделать! — настроен я решительно.

Мать удивлена моей настойчивостью, отец тоже просит меня не лезть в это дело:

— Без тебя разберутся! Завтра сходит в поликлинику, там ее направят к врачу, — есть у них такой покорно-крестьянский подход к таким вопросам.

Что нам назначат люди в белых халатах, то мы и примем смиренно.

«Вот, что-то такое я и помню, все так и случилось», — поэтому я быстро одеваюсь и отправляюсь в наш приемный покой, чтобы договориться самому насчет приема.

Завтра меня отправят в школу, придется еще с родителями сражаться по такому поводу. Поэтому я хочу решить вопрос с зубом именно сегодня. Забираю все деньги, которые могу достать без возни с тайником, у меня при себе двадцать рублей.

Вполне хватит, чтобы договориться с кем-то из врачей, кто вызовет у меня доверие или сможет порекомендовать кого-то знающего для такого случая. В приемном отделении я некоторое время общаюсь с дежурной медсестрой насчет хорошего врача-стоматолога, презентуя ей коробочку «Ассорти», купленную по дороге, и получаю нужный совет прийти после двух часов, когда будет принимать опытный врач Колотилова.

— Колотилова? Черт, если она не сможет, тогда никто больше, — сразу понимаю я, благодарю медсестру и убегаю домой.

По дороге я размышляю, что мне придется сделать, чтобы уговорить мамулю. Она у меня бывает очень упряма, когда что-то происходит в непонятном для нее ключе. Придется подключить все же все мои возможности, даже рассказать о моем недавно появившемся предчувствии будущего, в любом случае я должен добиться своего.

Зуб у мамули должен вырвать лучший мастер, а я лучше здесь не знаю.

Лет через двенадцать я сам попаду именно к Колотиловой на прием. Слава богу, что именно к ней, после драки с какими-то чертями, косящими под бандитов, на Апрашке. Пропустил тяжелый удар сбоку, потом отлупил обоих жуликов, но все же решил провериться у стоматолога, что у меня там с челюстью случилось. Рентген показал смещение зуба мудрости на нижней челюсти, доктор предложила мне его вырвать на всякий случай. После чего отправила меня в стационар именно к Колотиловой, та присмотрелась к снимку внимательно, тоже сказала, что лучше рвать сейчас.

Даже без всякого укола с обезболивающим тут же засунула мне какую-то отвертку под сам зуб, со словами:

— Там болеть нечему!

Надавила так, что я реально испугался за челюсть, через пять секунд мощного давления что-то громко треснуло в моей голове. И здоровенный зуб мудрости с огромной дырой на жевательной поверхности, помыв от крови под раковиной, вручили мне.

Таких мгновенных и блестящих удалений в моей жизни больше не было, пусть зубы мудрости с верхней челюсти вылетели тоже за пару минут. Однако нижняя челюсть совсем другое дело, там все гораздо сложнее обычно получается.

Уже тогда Инне Александровне было лет семьдесят пять, и про зубы она знала все…

Из стационара тогда я уходил на цыпочках: каждой шаг с пяткой отдается ударом в голове, кровь течет ручьем, я сплевываю ее каждые десять метров в выданную мне большую салфетку. Однако я казался себе самым счастливым человеком на свете после настолько быстрого и эффективного избавления от серьезной проблемы, вообще даже без боли.

Единственно, решаю после такого случая на всякие разборки с жуликами, которыми славится Апрашка, выходить с топором, с широким таким рубящим лезвием, в руке. Самый такой серьезный аргумент, что лучше некуда, законом не запрещено иметь любой топор в машине, а его хозяин — полный отморозок, значит.

Поэтому, узнав про дежурство Колотиловой именно сегодня, я понимаю, что должен во что бы то ни стало отвести мамулю именно к ней. Придется делать рентген или не придется, решить можно потом, сегодня самое главное — попасть на прием к Колотиловой и закрепить матушку именно за ней.

Домой я прибегаю прямо на рысях, однако тут мой энтузиазм упирается в мамулину непоколебимость. У меня не получается сдвинуть ее с намерения идти в поликлинику именно завтра. Именно к своему лору, который отправит ее к плохому врачу, может, даже не такому уж и плохому. Просто у него окажется очень неудачный день или сильное похмелье после выходных не даст вырвать зуб так, как он умеет.

Да еще отец тоже не понимает моей настойчивости, поэтому прикрикивает на меня, чтобы я не лез в дело, в котором ничего не понимаю. А мне и возразить-то особо нечего!

— Хорошо, отец и мать, мне придется серьезно поговорить с вами! — быстро решаюсь я.

Сестренка бегает на нашей ледяной горке во дворе, мешать нам не будет, нашему серьезному разговору. Надеюсь, что никто ее не столкнет снова и не врежется в нее с ходу, как в тот раз, за прошедшее время я еще пару раз основательно поучил ее случайных обидчиков. Теперь она катается с горки, как принцесса в гордом одиночестве долго усаживается на лед, желающих разговаривать со мной среди всякой мелкоты больше нет.

— Давайте присядем на кухне за столом, разговор у нас очень серьезный и долгий. И писать тоже придется немало.

Родители, снова ожидающие от меня новый сюрприз, с явно встревоженными лицами располагаются на кухне. Я приношу две тетрадки и две ручки, одну оставляю себе, вторую подсовываю отцу.

— Для чего все это? — не понимает отец, начинающий злиться, только матушка баюкает свою больную скулу и не спорит со мной.

— Минуту терпения, придется кое-что записать с моих слов, — спокойно объясняю я.

Наливаю себе стакан воды и ставлю его перед собой, как докладчик на собрании. Смотрю на родителей и начинаю:

— Слова мои вас удивят сразу же, однако дайте мне договорить. То, что вы услышите, нельзя никому говорить и пересказывать. Впрочем, вам все равно никто не поверит, потому что я расскажу фантастические вещи.

Смотрю на лица родителей и продолжаю, сделав глоток воды из стакана, что-то сразу горло пересохло от волнения.

— Дело в том, что с недавнего времени я вижу сны про наше с вами будущее. Далеко по времени я заходить не стану, рано подобное вам еще рассказывать, да и доказать я пока ничего не могу.

У отца на лице появляется скептическая ухмылка, он мне уже заранее не верит.

«Ну, а кто бы поверил в подобное чудо?» — хорошо понятно мне самому.

Ничего, мои слова будут проверены со временем, а вот про страшные последствия для матушкиного здоровья из-за неудачно вырванного зуба им придется поверить уже сегодня.

— Зато, что могу рассказать сейчас — мы запишем и довольно подробно! Первое — в ноябре этого года, десятого числа, — почему-то я именно сейчас вспомнил точно трагическую дату, — умрет Леонид Ильич Брежнев, генеральный секретарь ЦК КПСС.

Даю родителям осознать мои слова и продолжаю:

— Когда такое случится, вы скажете, что я просто угадал случайно. Второе — после него генсеком станет Андропов, он умрет в феврале восемьдесят четвертого года. Думаю, теперь можно записать мои слова, — говорю я сам и открываю тетрадь.

— Сынок, ты что? Такое не только писать, даже вслух говорить нельзя, — оттаивает в момент отец.

Я его понимаю, данные предсказания никого не оставят равнодушными. Пусть в них нет никакой зримой антисоветчины, однако как-то уж больно быстро мрут генсеки вслед за Брежневым, что достаточно подозрительно.

Неужели в могучей и умной партии сидят такие вот дураки, что выбирают будущих покойников каждый год заново?

Такие и сидят, конечно, только умные очень, сливают последних представителей старой гвардии и выводят на первые роли своего человека, который сделает всех по-настоящему богатыми людьми.

Однако подобные знания есть только в моей голове, что же могут подумать мои родители в восемьдесят втором году, когда концом социализма не то, что не пахнет, даже думать о таком — смешно!

Крепка советская власть и еще тысячи лет стоять будет! Да я сам до восемьдесят восьмого года, в стенах военной системы не подозревал о том, как может что-то радикально измениться в нашей жизни и жизни целой страны.

Даже выборы в том году, когда наше училище должно было, казалось, в массовом порядке отдать свои голоса первому секретарю райкома, а победил на них все же какой-то инженер-дзюдоист, ставленник молодых демократов по фамилии Андреев, не поколебало уверенности в Советской власти. Ведь хорошо даже, что немного власти у КПСС отнимут другие, хорошие люди, от подобных перемен станет только лучше в стране.

Даже комсорг нашего класса агитировал больше всех за дзюдоиста, невесть откуда вынырнувшего, лично расклеивал листовки на факультете, а мы ему помогали. Бесили начальника училища до невозможности своими листовками, орал он тогда будь здоров на дежурного по факультету и сам срывал демократическую мерзость со стендов.

Да еще саму систему я заканчивал, абсолютно не понимая, что происходит в стране, роль партии и комсомола еще никем не оспаривалась. Во всяком случае мы об этом не знали и, честно говоря, не собирались переживать.

Впереди — выпуск, мы лейтенанты ВМФ, целый месяц отпуска, первые два оклада выдают в училищной кассе, целые пятьсот рублей, мы почти сказочно богаты.

Да, сейчас немного неловко и смешно вспоминать те времена, однако тогда в восемьдесят девятом все так и казалось на самом деле. А что там происходит с партией — совсем наплевать, все же ее диктатура во всем абсолютно надоела каждому нормальному человеку. Хочется немного больше знаний, доступности и свободы по жизни.

В Приморье, в самой части, меня еще избрали по инерции комсоргом цеха, вместо увольняющегося парня, на пару лет меня старше. Скажем так, просто удирающего обратно в Питер из не по-детски страшного места Приморья.

— Так я билет комсомольский потерял! — попробовал отмазаться я на первом собрании, тем более нам даже учетные карточки на руки выдали.

Раньше подобная утеря служило стопроцентной отмазкой, после такого заявления никакие избрания тебе уже точно не грозили. Правда, уже и мне было не страшно для карьеры отказаться от комсомола, и в части перестали обращаться внимание на советский регламент. Уже имелось какое-то неясное, но уверенное понимание конца советской системы.

— Ерунда! — махнул рукой лохматый старлей, штатный комсомолец части. — Учетная карточка же есть, выпишем новый!

«Вот, даже потеря билета ни от чего не спасает!» — почти поразился я, не ожидая такого ответа на свой хитрый ход с отказом.

Я, уже присевший было после своего ловкого маневра, снова привстал:

— Так я учетную карточку тоже потерял! Все вместе и потерял в дороге!

Ну, вообще железобетонный аргумент! Шиш вам, а не комсомольская нагрузка!

— Все, не выступай! Тебя уже выбрали единогласно! — дружный лес рук подтвердил слова главного комсомольца.

— Подойдешь после собрания, расскажу, что тебе делать придется, — уже по-деловому обратился он ко мне.

Основным моим занятием оказался сбор комсомольских взносов, больше никакой текучкой меня не загрузили. Похоже, уже все отчетливо понимают, что организация советской молодежи доживает последние годы, если не месяцы и лишнюю движуху с ерундой не нагоняют.

У бойцов срочной службы я, конечно, не стал собирать по две копейки, собрал только с офицеров цеха взносы, набралось что-то около двенадцати рублей.

Впрочем, я в популистских целях, коварно надеясь на разжалование из комсоргов, не стал отдавать их старлею, а купил хороший кожаный мячик в спорттоварах и выдал его матросам. От безделья они часто играют в футбол на огромной цеховой территории, а подобная забота от нового комсорга парней зримо порадовала.

Комсомолец части махнул на меня рукой, еще через месяц я довольно внезапно для себя самого начал процедуру увольнения со службы, а комсомольский билет с учетной карточкой так и остались лежать где-то в документах на шкафу у родителей…

Однако придется все-таки закончить разговор с родителями:

— Так, запишем все по-хитрому, — я придумываю, как зашифровать послание о будущем.

— Вот, 10.11.1982 — Б. Ничего опасного, но правильным напоминанием послужит. Потом, 02.84 — А. Это месяц, когда Андропов помрет, дату я не помню. Теперь, 03.85 — Ч. Это про третьего генсека, который Константин Устинович Черненко. 03.85 — Генсеком выберут Михаила Горбачева, он страну и развалит.

— Да, зачем вообще надо писать? Мы и так все запомним, — сопротивляется отец.

— Обязательно нужно, тебе доверия нет, папуля, точно попробуешь съехать в сторону. Матушка от зуба мучается и ей не до чего сейчас, — уверенно отвечаю я.

Я заставляю заполнить свой листок отца, что он делает, правильно понимая — я выдаю сейчас какие-то опасные глупости.

— Смотри, сынок, если обманул нас, тогда в военное училище пойдешь после ПТУ, — выставляет он предварительное условие.

— Пойду, не переживай, — а про себя думаю, что без среднего образования меня туда никто не возьмет.

Заканчивать путягу я тоже не собираюсь, пора уже сходить в музыкальную школу и проверить свой слух.

«Поработать популярным рокером, пишущим опережающие время песни», — данная мысль мне нравится больше других.

Еще писать популярные книги и открыть более углубленно такой жанр, как фэнтези, тоже хорошая идея.

— Так, теперь самое главное. Сегодня ночью мне приснился сон, что матушке ЛОР назначит врача, мужика, от которого очень сильно несет табаком. И от него, и от его рук. Он пропихнет ей корни удаленного зуба в гайморову пазуху, после чего матушка переболеет гнойным менингитом. Только такое еще не все, потом три года она будет страшно мучиться с этими корнями. Только в Военно-медицинской академии на новом рентгене врачи их увидят и вытащат!

Про врача, пахнущего табаком, я рассказываю, если матушка все же сейчас упрется и завтра попадет к нему на прием. Может хоть тогда выскочит из кресла, вспомнив мои слова и почувствовав запах.

Родители сидят снова потрясенные яркостью моего сна и такими вот невеселыми перспективами. Даже мамуля прекратила баюкать щеку и внимательно слушает меня.

— Поэтому сейчас собираемся и идем в приемный покой, после обеда туда заступает проверенный мной врач. Самый лучший в городе! Насчет внимательного лечения я договорюсь сам, вы мне не мешайте.

«И деньги возьму, и книгу из-за шкафа, посолиднее такую, вообще отличная благодарность будет», — решаю я про себя.