Глава 4

Александр захлопнул дверь с таким грохотом, что эхо прокатилось по всей гостиной. Он устало потёр переносицу. Дрожь, начавшаяся в коленях, сотрясала всё его тело. Острый липкий страх заполнил горло и сжал лёгкие. Тёмный провал открытой двери в густой мгле придавал ощущение чужого и враждебного присутствия.

– Сука! Это место сведёт меня с ума! –крикнул Александр, и его голос сорвался на визгливую ноту. Руки не слушались, пальцы скользили по засову, запирая его с лихорадочной поспешностью. Затем он заметался по дому, как загнанный зверь. Щелчок за щелчком загорался свет по всему дому. Яркий свет, почти болезненный, должен был рассеять тени и выгнать притаившуюся панику.

Мужчина обыскивал каждый угол дома с маниакальной тщательностью. Заглядывал под диван, за шторы, в шкафы, размеры которых внезапно казались подозрительными. Александр замер над люком, ведущий на чердак. Сердце бешено ударялось о рёбра. Иррациональная уверенность, что кто-то прячется на чердаке, гвоздем засела в мозгу. Страх сменился странной, почти гипнотической тягой. Он должен был подняться и убедиться, иначе здравый смысл пообещал его покинуть.

Фонарик в руке дрожал, выхватывая из мрака уже до боли узнаваемый хаос. И тут луч скользнул по знакомому угловатому силуэту, торчащему из картонной коробки – печатная машинка «Адервуд». Александр подошёл и отодвинул коробку. Пальцы коснулись холодных металлических клавиш. Странное успокоение разлилось по нервам.

Он вытащил её. Она оказалась тяжёлой. Смахнув пыль и грязь рукавом, почти машинально спустился вниз в гостиную. Поставил машинку на письменный стол, с трудом вставил в каретку пожелтевший лист бумаги, найденный в той же коробке, откуда вывалилась машинка. Александр, выдохнув в предвкушении, нажал пробел, после которого с характерным металлическим лязгом каретка сдвинулась.

«Исправна! Это невероятно», – подумал он.

Александр опустился на стул. Пальцы зависли над клавишами. Голова гудела от остатков страха, похмелья и вдруг нахлынувшей, неудержимой волны, не творчества и не вдохновения. Это был настоящий уран в голове, требующий освободиться через напечатанные слова. Рой мыслей, обрывков фраз, образов, но все они улетали прочь, как испуганные птицы, когда он пытался поймать их для задуманной космической саги, своего проекта, над которым бился месяцами безрезультатно. Космос казался теперь бесконечно далёким и пустым, будто лишенным смысла.

И тогда, из самой глубины этого хаоса, всплыло лицо. Анна с её смеющимися глазами один цвета моря перед штормом, а второй мёда свежего урожая, и упрямой прядью волос, вечно выбивавшейся из-за уха. Анна, которую он видел лишь раз, но её образ так глубоко вклинился в подсознание. Пальцы сами потянулись к клавишам. Сначала неуверенно, потом быстрее, набирая темп.

Тук-тук-тук-ДЗЫНЬ!

Звук машинки заполнил комнату, ритмичный, гипнотизирующий, как шаги по каменному полу.

Александр погрузился с головой в работу. Мир сузился до яркого пятна света от настольной лампы, до желтоватых листов бумаги и чёрных, отчеканенных букв, появляющихся на ней. Он не думал не осознавал, что вытворяют его пальцы. Он был проводником будто чужих слов. Он просто гипнтотически печатал. Пальцы били по клавишам с нечеловеческой скоростью, каретка отчаянно звенела, снова и снова возвращаясь. Текст рос, лист за листом падал на пол, но Александр не замечал этого. Его сознание было где-то там, в этой истории, которая выливалась наружу с пугающей, кровавой дотошностью.

Он бездумно печатал, в мыслях пульсировала картинка с Анной. Пальцы стучали, как молотки, выбивая маячащие образы на бумагу.

Спустя несколько часов силы покинули его внезапно, словно кто-то выдернул штепсель. Пальцы онемели, спина пронзительно заныла. Голова была пустой и тяжёлой одновременно. Словно во сне, он встал из-за стола, пошатнулся и рухнул на диван. Темнота накрыла его мгновенно, как чёрный мешок. Александр провалился в мёртвый сон, без сновидений, лишь с глухим гулом крови в ушах и остаточным привкусом железа на языке.

Утро пришло с адской болью. Голова раскалывалась на части, каждый стук пульса отдавался в висках ударами молота. Сухость во рту была такой, будто он неделю жевал песок. Похмелье было жёстокое и заслуженное. Мужчина с трудом оторвал голову от подушки. Гостиная плыла перед глазами. Он в буквальном смысле дополз до ванной. Ледяной душ обжёг кожу, но немного отрезвил, смывая липкий ужас ночи и алкогольную вонь. Затем крепкий, обжигающий кофе и первая за день сигарета немного привели его в чувства. Дым щипал лёгкие, но приносил обманчивое облегчение.

И только тогда его взгляд упал на письменный стол. На гору исписанных листов, беспорядочно сброшенных на пол и на саму печатную машинку, застывшую посреди страницы, как свидетель. Память вернулась обрывками: страх, чердак, машинка, непреодолимая потребность печатать, Анна. Его сердце ёкнуло.

С тяжелым предчувствием он подошёл и поднял первый лист. Начал читать сначала медленно, не понимая, что там написано. Потом глаза заскакали быстрее по строчкам.

«Уличный фонарь, туман, шаги, нож… «Молчи, сука…». Описание борьбы. Рана на предплечье. Кровь. Холод камней. Насилие. Подробное, физиологичное, невыносимое».

– Блять… – единственное, что смог выдавить из себя Александр хриплым голосом.

Стерев рукой невидимое напряжение, он упал на пол. Сложив листы в стопку по порядку, он погрузился в напечатанный им текст и начал читать о том, как Анна возвращалась домой поздно ночью после смены в захудалой закусочной «У Глории». О пустынных улицах её родного городка, затянутых холодным туманом. О шагах, зазвеневших за её спиной на мощеной дороге. Быстрых и таких целенаправленных. О вспышке ужаса, леденящего кровь, когда из тумана вынырнула фигура в тёмной куртке с капюшоном, натянутым на лицо. О холодном лезвии ножа, приставленного к горлу, и хриплом шёпоте: «Молчи, сука, или зарежу».

Глаза мужчины предательски защипало. Сглотнув горькую слюну, он отбросил руку с листами, не желая дальше читать.

«Я не мог этого написать. Что за хуйня?» – подумал Александр.

Сделав глубокий вдох, его глаза снова вцепились в нервные строчки.

Отчаянная и яростная борьба. Анна сопротивлялась. Она била ногами, царапалась, пыталась кричать, но рука в перчатке сдавила горло. Нападавший повалил её на холодные, влажные камни. Тонкая ткань униформы трещала по швам и рвалась в клочья. Животный ужас в её глазах, которые Александр видел так ясно, будто стоял рядом. Тупой удар кулаком в висок, от которого мутная плёнка затянула взор. Острая, жгучая боль, когда нож, сорвавшись с цели, вонзился ей в левое предплечье. Истошный крик. Глубокая, пульсирующая алой жижей, рваная рана. Кровь, горячая и липкая, хлынула на камни, смешиваясь с землёй. Хриплый стон насильника, смешанный с её сдавленными всхлипами. Овладевание жестокое и методичное. Александру стало дурно от чётких подробностей каждой отвратительной детали: каждое движение, каждый звук – хруст гравия под телом, тяжёлое дыхание насильника, тихие, безнадёжные рыдания Анны.

Лицо Александра пожелтело как бумага, которую он держал в руках. Отвернувшись, скудный завтрак, состоящий только из чёрного кофе, оказался на полу. Он откашлялся и вытер рот тыльной стороной ладони. Кровь отхлынула от головы, оставив ледяную пустоту, его руки задрожали. Он читал дальше, отказываясь верить, что это были его, воспалённые алкоголем, мысли. Как самый страшный, самый мерзкий сон. Напечатанный его рукой. Слово за словом, жестокая сцена за сценой. Анна…униженная, израненная…

– Нет. Я не мог это написать, – хриплый стон вырвался из его горла. Листы выскользнули из ослабевших пальцев, рассыпавшись по полу. Мир опрокинулся. Пол ушёл из-под ног. Александр рухнул навзничь, ударившись головой о край ковра. Он лежал, не в силах пошевелиться, глядя в потолок мутными глазами. В ушах звенела тишина, разорванная лишь треском падающих страниц. Шок, холодный и абсолютный, парализовал его. Это написал он, но он не помнил этого. Он не хотел этого, как будто кто-то другой вел его пальцы. А кто-то, кто знал, кто был там.

Вопросы, лишённые ответов, бились в его оцепеневшем мозгу, пока он лежал на полу среди чёрных букв, рассказывающих о боли Анны. Боль, которая казалось такой реальной и существующей. Страх вернулся вдесятеро сильнее, чем вчера у двери. Потому что теперь враг был внутри, в его голове, в его руках, на этих листах, валяющихся на полу, как обвинительный акт.

Глава 5

Александр лежал на холодном паркете, рядом с собственной рвотой, вцепившись пальцами в ворс ковра, как будто боялся провалиться сквозь него. Голова гудела адской кузницей. Каждый удар пульса отзывался за левым виском тупой, навязчивой болью. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в тяжёлых бардовых шторах, резал глаза, как лезвие. Вчерашняя ночь растворилась в густом, непроницаемом тумане. Он помнил только стук старой печатной машинки, такой навязчивый, механический, как тиканье ржавых стрелок часов в пустом доме. Помнил это ощущение, пальцы летали по клавишам, мысли текли с бешеной скоростью, обгоняя саму возможность их осмысления, но что именно он изливал на бумагу – оставалось чёрной дырой. Попытки дать логическую оценку происходящему с провалом рухнули.

И вдруг, сквозь эту пустоту и боль, как луч сквозь грозовую тучу, прорезался образ Анны и её улыбки. Та самая, светлая, чуть смущённая улыбка, что обожгла его вчера в забегаловке «У Глории» на заправочной станции у дороги. Улыбка, в которой было что-то неуловимо знакомое и одновременно пугающе новое. Жажда увидеть её и убедиться, что она в порядке, что ужас, вырвавшийся из под его пальцев не сгенерирован больной фантазией или вчерашними парами дешёвого виски, нахлынула с такой силой, что пересилила тошноту и головокружение. Он соскочил с пола, едва не потеряв равновесие, натянул на мятый свитер первую попавшуюся куртку и выбежал из дома, хлопнув дверью так, что дребезжали стёкла.

Дорога до заправки слилась в мутную полосу. Небо было не просто хмурым, оно было как крышка гроба, низко придавишей всё вокруг. Сплошной, без единого просвета, массив серых туч нависал над землей, тяжёлый и насыщенный невыплаканной влагой. Вдоль трассы словно молчаливая стража безысходности тянулись сосны. Высокие, тёмные, они стояли неподвижными рядами. Их островерхие силуэты упирались в низкое небо. Хвоя, обычно ярко-зелёная, казалась теперь чёрно-зелёной, почти чёрной, сливаясь с тенями под густыми лапами.

Он вёл машину на автопилоте. Обжигающий кофе из термоса лишь слегка прояснял сознание, но не мог прогнать ледяное чувство тревоги, сжимавшее горло. Заправка встретила его запахом бензина и влажного асфальта. Рядом, как кривой зуб, торчало знакомое одноэтажное здание с вывеской «У Глории». Неоновые буквы мигали неровно. Одна «и» погасла вовсе. Александр резко затормозил, бросил машину как попало и шагнул внутрь, отодвинув тяжёлую стеклянную дверь с потрескавшейся плёнкой.

Запах жареного лука, старого масла и кофе ударил в нос. Было подозрительно пусто. За столиками с клетчатыми скатертями никого не было. Он уже собрался развернуться, когда из-за занавески, ведущей, видимо, на кухню, появилась женщина.

«Это не Анна», – мысль стукнула по голове Александра.

Женщина средних лет, около пятидесяти, с лицом, на котором жизнь оставила глубокие, усталые борозды. Её некогда тёмные волосы были туго стянуты в пучок. Седина пробивалась у висков и на макушке, как иней. Она вытирала крупные, работящие руки с коротко остриженными ногтями о передник в мелкий цветочек. Глаза карие, умные, но потухшие, будто выгоревшие от постоянного взгляда на сковородки и неблагодарных клиентов. Она двигалась с привычной медлительностью человека, знающего, что спешить некуда.

– Приветствую вас в закусочной «У Глории», – голос у нее был хрипловатый, от частого курения или просто от усталости, – Что будете?

Александр машинально опустился на ближайший стул. Его затрясло. Он не хотел есть, но нуждался в паузе, в моменте, чтобы собраться.

– Блюдо дня, – неуверенно выдавил он.

Женщина кивнула, без интереса оглядев его помятый вид и всклокоченные волосы.

– Сегодня солянка и котлета с пюре. Ожидать минут двадцать. Кофе?

– Да. Крепкий. Без всего.

Пока она возилась за стойкой, включая кофемашину, Александр смотрел в окно на заправку, пытаясь унять дрожь в коленях. Тарелка с дымящейся солянкой и котлетой появилась перед ним как во сне. Он ковырял вилкой пюре, почти не чувствуя вкуса. Гул в голове не стихал, образ Анны плясал перед глазами, сливаясь с призрачными обрывками вчерашнего текста, которые так и не хотели складываться в картину. Когда женщина вернулась с потрёпанной папкой-чекодержателем, он отодвинул тарелку.

– Сколько с меня?

Она назвала сумму. Александр достал кошелёк и отсчитал купюры. Рука дрожала. Он заставил себя поднять взгляд.

– Извините… Анна? Она сегодня не работает? – голос звучал чужим, сдавленным.

Только сейчас он заметил имя женщины на потёртом бейджеке: «Глория». Она на мгновение замерла, её усталое лицо отразило лёгкое удивление.

– Анна? Она сегодня не работает. Позвонила утром, говорила, что плохо себя чувствует – температура, голова болит.

Удар под дых. Холодный спазм прошёлся по спине Александра. «Плохо себя чувствует». Слова эхом отозвались в той самой звенящей пустоте, где прятались воспоминания о ночи. Он вскочил, едва не опрокинув стул.

– Адрес! Пожалуйста, дайте мне её адрес! – его голос сорвался на крик. Он видел, как женщина отпрянула, её глаза расширились от испуга и непонимания, – Не пугайтесь. Я… я её друг. Очень переживаю. Должен убедиться, что с ней всё в порядке. Пожалуйста!