Читать книгу «Протокол Эльдорадо» онлайн полностью📖 — Илья Петров — MyBook.

Глава вторая

В которой у пространства отнимают поручни

Зелёная нить сертифицированного коридора истончилась на четвёртом часу и оборвалась без всякой торжественности — просто перестала рисоваться поверх черноты, как перестаёт тянуться за кормой кильватерный след, когда выходят из тихой воды на открытую. Вместе с нею смолкли и поправки буёв, тот неощутимый шёпот сети, что всю жизнь правил Сухому курс на доли градуса, пока он и думать забыл, что когда-то корабли ходили без этого шёпота.

— Связь с навигационной сетью потеряна, — доложил ИскИн голосом, в котором не дрогнуло ничего, потому что дрожать в нём было нечему. — Перехожу на автономное счисление. Точность не гарантируется. Повторяю: за пределами сети безопасность маршрута не обеспечивается.

— Тут вообще ничего не обеспечивается, — сказал Сухой, отключая автономное счисление, которому в этом месте была одна цена — сбить с толку. — Тут, брат, как до вашего брата. Как было, когда людей ещё не пеленали в гарантию с колыбели.

Машина не ответила: в её предписаниях не водилось графы для «как до вашего брата», и она, обработав фразу и не найдя в ней запроса, благоразумно промолчала.

А пространство впереди перестало быть дорогой и сделалось тем, чем было всегда под тонкой коростой разметки, — глубокой, тяжёлой, неосвещённой водой. Три газовых гиганта висели в секторе по углам незримой паутины, и притяжение их, не сглаженное ничьим попечением, расходилось во все стороны валами — то пологими, в которых машину лишь покачивало, то крутыми, встававшими без предупреждения там, где тяги двух соседей складывались в одну. Глаз их не видел. О них докладывал единственный уцелевший без сети прибор — древний акселерометр на аналоговой стрелке, не нуждавшийся ни в чьём шёпоте, — да ещё то место под ложечкой, которым опытный пилот чует крен раньше всякой стрелки.

Этим местом Сухой и вёл.

Вёл он не борьбой, как ведут новички, что наваливаются на каждую волну всей мощью и сгорают на полпути, спалив горючее и сорвав спину. Сухой волну не ломал — он в неё вписывался, ловя тот единственный наклон, при котором сила вала не валит, а несёт. Машина начинала клониться — он уже знал, на сколько и куда, и встречал крен короткой подачей в нужное сопло, ровно такой, чтобы выпрямить, и ни долей больше; лишняя доля была бы тратой, а тратить попусту он отучился ещё в те годы, когда учился вести.

К полудню вторых суток впереди встал вал, какого не было ещё ни одного, — два гиганта качнули паутину разом, и валы сошлись лоб в лоб, вздыбив перед «Сквозняком» незримую стену.

— Препятствие по курсу, — объявил ИскИн, у которого «препятствие» значило любое превышение нормы, от метеорной крошки до этой вот стены. — Рекомендую обход. Расчётное отклонение — сорок градусов. Топливные затраты в пределах допустимого.

— Обход — это сорок градусов лишку и полбака на них, — отозвался Сухой, не снимая ладоней с рукоятей. — А мы её насквозь возьмём. По шву.

— Во встречной волне отсутствует шов, — возразила машина буквально. — Волна однородна.

— Это у тебя в таблице она однородна. А в ней, гляди, на третьей четверти провал — гигант слева на вдохе, тянет назад. Туда и нырнём.

Шва в таблице и вправду не значилось; шов этот Сухой чуял тем же местом под ложечкой, каким чуют близкую грозу до первой молнии. Он довёл «Сквозняк» до самой стены, выждал, пока левый гигант довершит свой исполинский вдох и на четверть мгновения ослабит хватку, — и в этот зазор бросил машину, добавив ровно столько хода, сколько нужно, чтобы проскользнуть, пока створ открыт. Корабль прошёл сквозь вал в этот самый зазор, впритирку, и вышел с другой стороны в тишину, не потеряв ни капли сверх отмеренного.

— Препятствие пройдено, — сообщил ИскИн с той же ровностью, с какой докладывал бы о гибели. — Топливные затраты ниже расчётных на шестьдесят процентов. Манёвр не соответствует ни одной рекомендованной процедуре.

— Это и есть лучшая процедура, — сказал Сухой. — Та, которой нет в твоих таблицах.

Так они шли двое суток — машина, видевшая мир таблицей, и человек, видевший его наклоном под ложечкой, — и в зазоре между их зрениями кое-как умещался курс. Сухой разговаривал с ИскИном не от приязни, а оттого, что голос, пусть и не способный ни соврать, ни испугаться, всё же отзывался, а молчание глубокого сектора было такой плотности, что в нём начинал слышаться собственный пульс. К исходу вторых суток он позволил себе четыре часа — не сна, сон в этом море был непозволителен, а смены работы: закрепил рукояти, отёр лицо, задубевшее от солёного пота, и обошёл трюм, трогая рукой зажимы. У верхнего яруса, где под брезентом мирно дремали грошовые картриджи, он задержался дольше, чем нужно человеку, проверяющему балласт, — постоял, тронул серый пластиковый бок и пошёл прочь, не доведя до конца мысль, которую и не начинал.

На третьи сутки бережливость, которой Сухой держался всю жизнь, обернулась против него.

Случилось это не в буре, а в обманчивой её передышке, когда море обмелело до ленивой зыби и рука, уставшая от двух суток поправок, поверила затишью. Стрелка показала впереди пологий накат — вал из самых смирных, каких за рейс прошли уже не один десяток, и все на бережёной подаче, и этот Сухой встретил так же, отмерив тяги ровно на смирный накат, без всякого запаса. Запас — это плата за то, чего, быть может, и не будет, а за «быть может» он не платил тридцать лет.

Вал оказался не смирным.

Под его пологим телом, прикрытая им, как мель прикрыта приливом, пряталась вторая волна — короткая, злая, рождённая тем, что дальний гигант именно в этот миг качнул свою долю паутины; и две тяги, сложившись, встали перед «Сквозняком» вдвое круче, чем намерил Сухой. Бережёной подачи не хватило вполовину. Машину швырнуло — стрелка акселерометра дошла до упора и стала, упёршись, а корабль начал заваливаться боком к волне тем самым медленным, неотвратимым движением, которого Сухой не подпускал к себе весь рейс и которое означало одно: ещё доля секунды — и сверхтяжёлый рудовоз ляжет поперёк вала и переломится, как ложка переламывается под колесом.

И тут расчёт в нём кончился, остался один кулак.

Он швырнул в двигатели всё разом, до железного упора рукоятей, как швыряют последнее, когда подсчитывать уже поздно и нечем; «Сквозняк» взвыл перегретой плазмой, перегрузка вмяла Сухого в кресло так, что зрение сузилось до игольной точки, в которой ещё держался край акселерометра, а уши залило ревущей кровью. Гружёная машина, скрипя каждым шпангоутом, выровняла нос — и проскочила гребень за то самое мгновение, за которым начинается уже не выправление, а гибель. Прошла. Затихла в следующей мёртвой воде.

Сухой сидел, не разжимая сведённых на рукоятях рук, и слушал, как колотится в горле сердце и как медленно расходится сузившееся зрение, впуская обратно багровый сумрак рубки. Машина была цела. Сам он был жив. Всё обошлось — ровно на те три секунды, что понадобились взгляду доползти до расходомера.

То, что показал расходомер, считать не требовалось: форсаж сожрал в эти полсекунды столько, сколько бережёная подача копила сутками, и сожрал из неприкосновенного — из того остатка, что лежал на возвращение. Цифра стояла такая, что Сухой прочёл её сразу и набело: до Кадма дотянет. Обратно — нет. Обратно не на чем.

— Зафиксирован аварийный перерасход, — подал голос ИскИн, для которого случившееся было не чудом спасения, а отклонением в графе. — Остаток топлива ниже порога, гарантирующего обратный рейс. Рекомендую запросить дозаправку в ближайшем сертифицированном порту.

— Где он, твой ближайший порт, — сказал Сухой негромко, без злости, потому что злиться было не на кого: ловушку он смастерил себе сам, своей же бережливостью, поскупившись на ту единственную долю хода, что отделяла смирный вал от злого. — Нет тут портов. Тут одно сертифицированное — дно вон того, синего.

Машина приняла это за неисполнимый запрос и умолкла.

А Сухой сделал единственное, что ему оставалось, — пересчитал рейс заново, под новую, тощую цифру, и пересчёт сказал ему то, чего он и ждал, и боялся: чтобы доползти хотя бы до Кадма, резать придётся всё, что жжёт.

И он принялся резать.

Сперва он притушил обогрев жилого отсека до той черты, за которой ещё не замерзают насмерть, но уже и не согреваются никогда, — и с каждым часом по «Сквозняку» расползалась стужа, та глубинная, что подбирается не от стен, а изнутри, как в анабиозе, только без его милосердного забытья. Потом он осадил реактор на голодный, недогретый режим, на котором тот ел вполовину, но и тянул через силу, на самом нижнем пределе, за которым кончается работа и начинается медленный износ. И повёл машину на такой подаче, что чутьё то и дело просило добавить, а добавить было нельзя, потому что всякая лишняя доля теперь отнималась прямо у того, чтобы вообще доползти.

Машина терпела. Но недокормленный реактор в выстуженном корпусе — не тот порядок, на который её собирали, и «Сквозняк», знавший хозяина по рёбрам не хуже, чем он его, отозвался на голод и стужу так, как отзывается всё живое, что держат в чёрном теле. К исходу третьих суток Сухой расслышал это — не прибором, прибор молчал, а тем же местом под ложечкой: в ровном гуле хода, в самом его низу, прорезалась чужая нота. Тонкая, дрожащая, неправильная. Где-то в перемёрзшем, передавленном нутре уплотнение село не так, металл повело от перепада — и сквозь него начало понемногу пробиваться то, чему пробиваться не полагалось.

Эту ноту он знал. Всякий, кто провёл у машин довольно лет, знает звук, с которого начинается их умирание; он приходит тихо, исподволь, как першение в горле, на которое сперва только отмахиваются. Чинить было нечем и некогда; глушить — значило встать, а встать в этом море значило не подняться. Оставалось вести дальше и слушать, как зреет под полом надорванное им же самим, и гадать, дотянет ли оно до Кадма — или сорвётся раньше, и непременно в тот час, когда без хода будет не обойтись.

— Регистрирую посторонний резонанс в маршевом контуре, — сказал ИскИн, уловивший наконец приборами то, что Сухой расслышал нутром четвертью часа раньше. — Источник не идентифицирован. Рекомендую снижение нагрузки и осмотр в доке.

— Док у нас один, я тебе показывал, — сказал Сухой. — Синий, большой. Туда не торопимся.

Машина опять не нашлась — про синий док в её таблицах не было ни строки, — и в наставшей тишине «Сквозняк» вошёл в четвёртые сутки слепого сектора, неся в простуженном брюхе тихо вызревающую поломку и человека, не спавшего, почитай, с самого отвала и которому ещё только предстояло встретить то, что ждало в самой глубокой точке этого моря.