— А я с делом и пришёл. — Сом понизил голос, хотя в пустом зале понижать было не перед кем; понизил по привычке ремесла, как Лазарь тёр чистый стакан. — Рейс тебе, капитан. Через слепой сектор. Туда, где буи Корпорации месяц как погасли.
Слово упало, и Лазарь за стойкой замер с полотенцем. Слепой сектор не был работой. Слепой сектор был способом не дожить до седин, и все трое в пустом кабаке это знали. Корпорация гасила навигационные буи там, где списывала целые рукава Галактики, как списала Развязку; без буёв пространство переставало быть размеченной трассой и делалось тем, чем было до всякой Корпорации, — гравитационным морем без маяков, где притяжение газовых гигантов гуляло без узды, а курс держали на руках и на чутье. Туда уходили двое: те, кому уже всё равно, и те, кому слишком нужны деньги. Сухой покуда числил себя по второму разряду — но цифры на погашенном нейровизоре говорили, что граница между разрядами тоньше волоса.
Он не ответил «нет». Он спросил про груз — одним словом, и в этом слове Сом, читавший людей, как воду, услышал согласие раньше самого Сухого.
Сом не торопился выкладывать. Он сперва огляделся — не по-воровски, а по-хозяйски, прикидывая, нет ли в пустом зале лишних ушей, и, не найдя, достал из-под полы плоский футляр и положил перед Сухим две карточки груза рубашкой кверху. Перевернул он только одну.
— Это — основное. — Палец с обкусанным ногтем придавил карточку к столу. — Плазменные буры. Без лицензии, без клейма, без бумаг — сам понимаешь, для кого такие возят. Цифру назову, ты не вздрагивай.
Он назвал. Сухой не вздрогнул, но капающий где-то на дне сознания портовый сбор на мгновение умолк, придавленный этой цифрой, как умолкает сверчок, когда в комнату вносят свет. За такие деньги можно было выкупить «Сквозняк» из долгов, залатать ему дюзы и год не выходить в рейс, отъедаясь и починяясь.
— А цена цены? — спросил Сухой.
— Цена цены простая. — Сом наконец поднял маленькие глаза и поглядел не мимо, а в Сухого, и это было хуже, чем когда он глядел мимо. — Везёшь синдикату. Довезёшь — герой. Растеряешь по дороге хоть один — синдикат с тебя спишет не деньги. Они не штрафуют, капитан. Они взыскивают натурой, и натура у них одна.
Лазарь за стойкой опустил полотенце и сделал вид, что протирает другой стакан.
— Что под второй карточкой? — Сухой не притронулся к первой, и Сом отметил это одобрительно, как отмечают выдержку у игрока.
— А под второй — пустяк, для ровного счёта. — Он перевернул вторую без всякого нажима, будто извиняясь, что вообще достал. — Колония на Кадме, у самого дальнего края сектора. Рудокопы. Корпорация отрезала их за недоимку по пошлинам — ни буёв над ними, ни снабжения, ни врача. Им надобны воздушные фильтры да картриджи к регенераторам, дрянь дешёвая. Платить почти нечем, наскребли по сусекам всей колонией — выйдет тебе разве что на горючее в один конец. Я б и не поминал, да груз лёгкий, объёмистый, дыру в трюме заткнуть. Не возьмёшь — пойдёшь порожняком, дело твоё.
Между «возьмёшь» и «не возьмёшь» легла тишина, и в этой тишине Сухой молчал чуть дольше, чем требовала простая прикидка веса. Сом, читавший воду, на сей раз течения не разобрал — он глядел опять мимо, в нейровизор, прикидывая собственную долю с обоих концов.
А прикидка и впрямь была простая, и Сухой проговорил её вслух, тем голосом, каким объясняют очевидное недогадливому:
— Порожний трюм в гравитационном море — что парус без балласта. Тяжёлое вниз, к килю, лёгкое поверх, иначе на ручном ходу машину поведёт боком на первой же волне. Буры — в нижние захваты. Фильтры — в верхние. — Он кивнул сам себе, закрывая вопрос. — Беру фильтры. Под развесовку.
Всё в этих словах было правдой. Порожний рудовоз и впрямь рыскает на курсе, и балласт ему нужен, и грошовые картриджи годились в балласт не хуже щебня. От первого слова до последнего — чистая правда; и вся она была ложью, только Сухой той лжи ещё не назвал по имени, а если и расслышал в себе её краем, то задвинул туда, где у каждого лежит то, чего не достают без крайней нужды. Лёгкий груз для задыхающейся колонии он брал ради идеальной центровки массы — так он сказал Сому, так сказал себе, и Сом поверил сразу, а себе Сухой поверил почти.
— Уговорил, — сказал Сом и стал подниматься со стула — так же медленно и грузно, как давеча на него опускался. — Грузим ночью, с третьего рукава. Бумаг не жди.
— На Развязке бумаги вышли вместе со страховкой, — сказал Сухой. — Их теперь и заверить нечем.
Сом усмехнулся — не ртом, а одними веками, мимо, — обронил у стойки мелкую фишку, которую Лазарь не подобрал, и утёк за дверь, не оставив по себе ни тепла стула, ни звука шагов.
Лазарь подошёл, забрал нетронутую первую кружку, поставил свежую — повадка человека, которому надо что-то делать руками, когда сказать хочется лишнее.
— Я тут наливаю двадцать лет, — проговорил он, глядя в сторону, в стеклянную свою вечность. — На моих глазах в слепой уходили семеро. Двое вернулись. Один — без корабля, другой — без половины себя, сидит теперь на нижнем ярусе и считает заклёпки на стене, всё боится сбиться.
— А те пятеро? — спросил Сухой.
— А пятеро не вернулись вовсе. — Лазарь помолчал. — Так что я тебе скажу, капитан: те, кто остался у причала, тоже не жильцы. Только их узел хоронит лёжа, без хлопот.
— Вот и весь выбор, — сказал Сухой и поднялся. — Лёжа или на ходу. Спасибо за воду, Лазарь. За ту, что выпил, и за ту, что вылил.
Он вышел в коридор, где сквозняк нёс химическую отдушку, которой городские службы всё ещё притворялись, будто на узле есть воздух, и пошёл к второму рукаву — туда, где в багровом дежурном свете ждал его «Сквозняк», единственное во всей умирающей Развязке, что принадлежало ему целиком и не значилось ни в одном вычеркнутом реестре.
Грузили в тот час, который на Развязке называли ночью, хотя свет в коридорах горел тускло и безразлично в любое время суток. Ночь тут была не временем, а уговором: в этот час не задавали вопросов и не помнили лиц.
Буры пришли в глухих свинцовых кофрах без клейма, и носильщики, которых пригнал Сом, таскали их молча, глядя в пол, — приучены не запоминать ни груза, ни нанимателя, ни друг друга. Сухой сам разводил кофры по нижним захватам трюма, по одному, наваливаясь плечом, проверяя каждый зажим: не из заботы о синдикате, а потому что незакреплённый груз на резкой коррекции в слепом секторе обращается в кувалду и гуляет по переборкам, пока не выломает что-нибудь живое или нужное. Тяжёлое — к самому килю, к сердцу массы. Так ставят опору под дом, так кладут балласт в киль, так держится всё, что не желает опрокинуться.
Когда последний кофр сел в гнездо, от трапа отделился человек, которого Сухой поначалу принял за носильщика, — а тот не таскал ничего. Он стоял в стороне весь разгруз, опрятный, в чистой не по узлу куртке, и заносил в нейровизор каждый кофр по мере того, как тот уходил в захват. Лицо у него было устроено так, чтобы не запоминаться, — ровное, спокойное, без единой приметы, за которую цепляется память; и, досчитав, он поднял на Сухого глаза, в которых не было угрозы, и оттого сделалось холоднее, чем от любой угрозы, потому что угроза — это чувство, а здесь не ночевало никакого чувства, одна опись.
— Двадцать четыре, — сказал он. Голос подходил к лицу: ничей. — Принял двадцать четыре, сдать обязан двадцать четыре. Это я не для счёта говорю, счёт ты и сам сведёшь. Это я говорю, чтоб ты знал наперёд: недостанет хоть одного — придёт человек. Не я. Я только переписываю. Придёт другой, который переписывать не умеет, а умеет одно.
— Знаю, — сказал Сухой.
— «Знаю» говорят все. — Опись закрылась, нейровизор исчез под чистой курткой. — А после удивляются, когда он приходит. Ты не удивляйся, капитан. Удивление — это лишняя трата времени, а времени у тебя к тому часу не останется.
Он сошёл с трапа и растворился в багровом полумраке рукава так же гладко, как стоял, не оставив ни имени, ни лица — только сухое знание, что отныне где-то в большой Галактике лежит запись: двадцать четыре кофра, капитан «Сквозняка», — и что к этой записи приставлен тот, кто приводит несведённые записи в порядок одним известным ему способом.
Фильтры привезли под утро, и привезли их не люди Сома, а сами кадмийцы — двое, на грузовом боте, рядом с которым «Сквозняк» смотрелся адмиральским флагманом. Худые, с той экономной точностью движений, какая въедается в людей, привыкших дышать вполвдоха. Старший назвался Тенгизом и выгружал картриджи сам, обеими руками, прижимая к груди, как прижимают не товар, а грудного, — оно, в сущности, так и было: в этих картриджах для Кадма помещалось ровно столько вдохов, на сколько их хватит.
Расплатился он горстью разнокалиберной мелочи, среди которой попадались монеты до того старые, что Сухой и достоинства их не вспомнил.
— Мало, — сказал Тенгиз, ссыпая это Сухому в ладонь, и в голосе у него не было ни заискивания, ни стыда — одна та же сухая опись, что у человека синдиката, только опись эта вела счёт не кофрам, а вдохам. — Знаю, что мало. Больше нет. Довезёшь — на Кадме тебя будут вспоминать добром. Не довезёшь — вспоминать станет некому.
— Я не за добрую память вожу, — сказал Сухой. — Я за горючее вожу.
— За горючее, — согласился Тенгиз без обиды. — Потому про горючее и говорю: его тут, в горсти, мало. А про память — это сверх счёта. Бесплатно.
Он не улыбнулся, и Сухой не улыбнулся, но между двумя сухими людьми, привыкшими отмерять и воздух, и слова, на миг протянулось то, чему ни один не нашёл бы названия и оба не стали бы искать. Первым не выдержал Сухой — отвёл взгляд, чего за ним отродясь не водилось; ссыпал мелочь в карман, не пересчитав, — а уж этого за ним не водилось и подавно.
Картриджи он развёл по верхним захватам — лёгкое поверх тяжёлого, как сказал Сому, как сказал себе. Балласт. Развесовка. Всё верно.
«Сквозняк» отвалил от третьего рукава в тот глухой предутренний час, когда даже умирающий узел задрёмывает. Сухой выводил его вручную, не доверяя причальному автомату, давно сбоившему на Развязке, и корабль шёл тяжело, без щегольства, как идёт в гору навьюченный человек: всякий шаг весом, ни одного лишнего.
И когда рукав отпустил захваты, в рубке негромко ожил голос — ровный, бесполый, без единой зазубрины, какие оставляет на голосе жизнь.
— Курс принят, — сказал ИскИн «Сквозняка». — До границы навигационной сети четыре часа двенадцать минут. Напоминаю: за границей поправки от буёв Корпорации недоступны. Рекомендую не покидать сертифицированный коридор. Коридор отмечен зелёным.
— Знаю, что рекомендуешь, — отозвался Сухой, опускаясь в кресло и кладя ладони на истёртые рукояти ручного хода. — Ты мне это четвёртый год рекомендуешь.
— Рекомендация повторяется при каждом отклонении от сертифицированного маршрута, — без тени упрёка пояснил ИскИн. — Таково предписание.
— А я тебе четвёртый год отвечаю, что коридор твой ведёт в долговую яму, а яма не отмечена никаким зелёным.
Машина не нашлась с ответом — не потому, что обиделась, обижаться ей было нечем, а потому, что в её предписаниях не значилось графы для долговой ямы. Она помолчала ровно столько, сколько нужно на обработку, и сказала единственное, что умела:
— Не понимаю формулировки. Повторите запрос.
— Спи, — сказал Сухой. — Это не запрос. Это я так, для воздуху.
И повёл «Сквозняк» в чернеющую по курсу пустоту, где скоро должна была оборваться зелёная нить коридора и начаться море без маяков, — повёл, переговариваясь с машиной, которая не умела ни врать, ни бояться и оттого была ему сейчас единственным сносным собеседником на сотню парсеков вокруг.
О проекте
О подписке
Другие проекты