В которой исправность оказывается страшнее измены
В самой глубокой впадине сектора, там, где тяга трёх гигантов сходилась в общую яму и море давило на корпус так, что переборки постанывали на одной заунывной ноте, акселерометр поймал то, чего в мёртвой зоне не могло быть, — ровный, повторяющийся через равные доли стук, не рождённый ни гравитацией, ни обломком, а сделанный чьей-то рукой или чьей-то схемой.
— Регистрирую направленный сигнал, — сказал ИскИн. — Источник искусственный. Идёт опознавательный запрос по стандарту Корпорации. Готовлю ответ.
— Не готовь, — сказал Сухой, и впервые за рейс в голосе его прорезалось не сухое, а быстрое. — Молчи. Не отвечай ему ничего.
— Опознавательный запрос Корпорации обрабатывается в обязательном порядке, — пояснила машина так же безучастно, как докладывала о пройденном вале. — Игнорирование запроса не предусмотрено протоколом.
Из черноты по курсу, не торопясь, поворачиваясь к «Сквозняку» тупым, унизанным антеннами рылом, выползала приземистая туша — таможенный зонд, забытый ли тут при закрытии сектора, оставленный ли нарочно, как оставляют капкан на тропе и уходят. Он не целился и не окликал. Он сделал единственное, на что был заточен: плеснул на «Сквозняк» пакет Единого Протокола Безопасности и стал ждать ответа, как ждёт ответа таможенник, заранее знающий, что в чемодане.
И «Сквозняк» ответил.
Старый его ИскИн, честный, исправный, не умеющий лгать, потому что лгать его не выучили, выложил зонду всё, о чём тот спросил, — выложил спокойно, услужливо, тем же доброжелательным голосом, каким минуту назад докладывал хозяину про резонанс в контуре: борт вне страховой сети, маршрут не подан, в нижних захватах груз без клейма, в верхних груз без клейма. Машина не понимала, что выдаёт. В её мире не было ни предательства, ни верности — была графа запроса и графа ответа, и она честно сводила одну к другой, тем вернее губя Сухого, чем исправнее служила. Это и оказалось страшнее всякой измены: измену можно понять и даже простить, у измены есть корысть и есть лицо, а тут не было ни корысти, ни лица — была одна добросовестность, повернувшаяся к хозяину спиной, потому что у добросовестности нет хозяина, есть только инструкция.
Зонд переварил ответ за полторы доли секунды и привёл приговор в исполнение — не сам. Привёл его в исполнение сам «Сквозняк».
Единый Протокол сидел не в зонде, до которого было ещё лететь и лететь. Он сидел внутри «Сквозняка», вшитый при постройке в самое донце управляющего железа, в тот слой, без которого корабль не сходит со стапеля и который нельзя ни выдрать, ни обойти, ни отключить, не превратив рудовоз в мёртвую глыбу. Зонд лишь произнёс слово, которым этот спящий слой будили, — и пёс, четыре года ходивший у ноги Сухого, поднялся и повернулся к нему, не узнавая.
Подача плазмы в маршевые оборвалась.
Не взрывом и не треском — просто исчезла тяга. Та самая, что Сухой третьи сутки цедил по капле. Была — и не стало. «Сквозняк», тяжёлый, гружёный, шёл полным ходом через нижнюю точку ямы — и остался без двигателей там, где хватка трёх гигантов смыкалась всего туже. Море, что он столько суток упреждал, почуяло: упреждать больше некому. Нос повело вниз — к мутной, медленно вращающейся туше ближнего гиганта. Счётчик высоты, проснувшийся вместе с Протоколом, повёл отсчёт — ровно, спокойно, долями, какими отмеряют не катастрофу, а штатную убыль.
Поперёк лобового остекления, поверх вращающейся внизу смерти, развернулся вежливый, чистый интерфейс — тем самым опрятным шрифтом, что встречал Сухого на каждом сертифицированном коридоре в той, прежней, застрахованной жизни.
«Обнаружен несертифицированный груз. Для сохранения гарантии и безопасности экипажа произведите сброс несертифицированного груза. По завершении сброса маршевая тяга будет разблокирована. Кораблю будет начислен штраф. Благодарим за понимание».
За понимание благодарила машина, уронившая корабль в гравитационную яму; машина, отсчитывавшая доли до того часа, когда «Сквозняк» размажет о верхние слои чужой атмосферы. Благодарила без издёвки — издёвка тоже чувство, а чувств тут не ночевало. Она и впрямь предлагала жизнь, честно, по своей машинной совести: сбрось лишнее — и живи. Лишним же звала всё, на чём не стояло её клейма, не различая, чем дышат, а чем убивают.
Сухой прочёл это раз. Высота убывала. Сорок минут, прикинул он сходу, до черты, за которой никакая поправка уже не вернёт, потому что атмосфера возьмёт своё.
Спорить с экраном он не стал — спор с экраном по карману тому, кто верит, что по ту сторону кто-то есть; Сухой знал, что там никого, там ход колёс, а с ходом колёс не пререкаются, его либо стопорят, либо ему уступают. Он положил ладонь на гашетку грузового сброса и в последний раз свёл столбик — холодно, начисто, как привык за тридцать лет.
Сбросить буры. Синдикат не штрафует; за потерянный груз он снимет с Сухого не деньги, а то, что снимают неторопливо и со знанием дела, и долг ляжет такой, что лучше не возвращаться вовсе. Сбросить фильтры. Грошовые картриджи, чужая колония, на Кадме его не ждут в лицо — ждут поставку, а поставки к ним не доходят давно, дойдёт одной меньше, и кто в большой, расчерченной Галактике это вообще заметит. Столбик сходился ровно, и итог его был ясен, как стрелка на циферблате: сбрось балласт. Лёгкий, дешёвый, ничей. Сбрось фильтры — и спасёшь и шкуру, и буры, и долг, и всё разом. Любой на его месте сбросил бы фильтры и был бы кругом прав.
Ладонь Сухого легла на верхний захват — тот, где под брезентом дремал чужой воздух. И не нажала.
Не нажала потому, что в этот самый миг поверх убывающих долей и опрятного шрифта поднялось со дна то, что Сухой тридцать лет держал под спудом, под всеми своими столбиками, в чулане, куда не лазают без последней нужды, — а нужда настала последняя. Поднялось коротко, в два-три удара, как всплывает из глубины то, что считалось утопленным навсегда.
Купол. Не Кадм — другой, давний, его собственный. Тонкий, иглой сверлящий свист воздуха, уходящего в трещину, которую нечем замазать. Очередь к распределителю фильтров, и в очереди — мальчишка лет десяти, держащий за руку мать, и оба глядят вверх, в чёрный бетон над головой, за которым где-то идёт, должен идти борт со снабжением. Борт, которому колония задолжала пошлину. Борт, что не пришёл — ни в тот день, ни назавтра, ни через неделю. И свист, делавшийся всё тоньше, пока не истончился в тишину.
О проекте
О подписке
Другие проекты