Глава 8

Я висел в чем-то, где-то… трудно обозначить мое состояние. Вокруг не было ничего, вообще ничего, за что мог бы зацепиться глаз. Глаз? Я попытался нащупать рукой глаза и понял, что нет у меня никакой руки, как и вообще тела.

Странно, если я умер… я видел души умерших людей, они имеют что-то вроде тела. Хотя я, конечно, понимаю, что это лишь проекции, миражи, одна видимость, но все же. А здесь — ни-че-го. Где обещанное посмертие? Или я все же не умер? Тогда, что со мной? Я постарался сосредоточиться, понять хоть что-то, попробовать описать для самого себя это место или… состояние? Вы понимаете, что такое ничего?

Вокруг нет ни света, ни тени, ни звука, ни запаха, ни даже ощущения времени. Это не темнота, поскольку темнота — всего лишь отсутствие света в среде, которая могла бы его отразить. Это не тишина, ведь тишина лишь пауза между звуками. Это абсолютное не‑бытие, где даже само понятие «пространство» теряет смысл.

Вокруг не чернота и не белизна. Нет горизонта, нет линий, нет перспективы. Нет «вверху» и «внизу», нет «слева» и «справа». Сознание не находит точки опоры, потому что нет ни одной точки вообще. Даже слово «перед» здесь ложно — нет ни «перед», ни «зад», ни «рядом». Это как смотреть в зеркало, которое отражает само себя, и понимать, что и зеркала тоже нет.

Это не черный квадрат (квадрат — форма, а форма — уже нечто); не белый холст (белый — цвет, а цвет — сигнал); не туман и не мгла (они состоят из частиц, а здесь нет ничего). Отсутствие образа как такового.

Если сказать об ощущениях, то нет температуры — ни жара, ни холода, просто нет среды, которая могла бы передавать тепло; нет давления — ни легкости, ни тяжести, ибо нет силы, действующей на тело (?); нет дыхания — ибо нет воздуха, нет движения, нет самого процесса вдоха и выдоха; нет тактильности — ни прикосновения, ни сопротивления, ни текстуры.

Тело… тело лишь воспоминание. Нет ощущения кожи, мышц, костей. Нет веса, нет объема, я здесь не «нахожусь», даже не могу сказать, что меня здесь нет, потому что «здесь» и «меня» — тоже нет.

Тишина здесь не молчалива, как тогда, с дедом у реки, нет — тишина просто не существует. Похоже, нет среды для распространения волн, нет источника звука, нет уха, чтобы слышать.

Время не течет, не стоит, не замерзает. Оно отсутствует как категория, как понятие. Нет «раньше», нет «потом», нет «сейчас». Нет смены состояний, нет причин и следствий. Все — и ничто — происходит одновременно, но и это «одновременно» — лишь слово, лишенное смысла.

В этой пустоте нет страха, поскольку страх требует объекта. Нет одиночества, ибо одиночество предполагает наличие «я», которое одиноко. Нет покоя, ибо покой — это состояние, а здесь нет состояний.

Это не ужас и не блаженство. Это отсутствие переживания как такового. Я не чувствую ничего, потому что даже «не чувствовать» — это уже некое действие, а здесь нет действий.

Повторю, это как зеркало, в котором не отражается ничего, потому что нет ни зеркала, ни того, что могло бы отразиться. Это абсолютный предел отрицания, за которым уже не остается даже самого отрицания.

Я понял, что растворяюсь в этом ничто, пытаюсь ухватиться за кончик мысли, но он ускользает из моих… что?

***

Теплый майский день 1975‑го, почти закончен первый мой класс, а впереди — целое лето отдыха, настоящие каникулы! И сегодня мой восьмой день рождения, я уже почти второклассница. Во дворе нашей хрущевки пахнет тополем и свежескошенной травой. Светит солнце, и его лучи играют на хромированных деталях — новенький, сверкающий велосипед стоит посреди комнаты, будто сказочный конь из сказки.

Я замираю на пороге, тереблю подол юбки, сердце колотится где‑то в горле — не верю своим глазам. Это мой велосипед! Не соседский, не дворовый, а мой собственный — с высоким рулем, блестящим звонком, кожаным сиденьем и маленькой корзинкой спереди.

Я подхожу на цыпочках, словно боясь спугнуть чудо. Провожу ладонью по прохладной раме — металл отзывается тихим, почти музыкальным звоном. Трогаю педали: тяжелые, но такие манящие. Осторожно надавливаю — сиденье чуть пружинит, пахнет новой кожей и счастьем.

Мое сердце переполняет восторг, горячий и колючий, как пузырьки лимонада: «Он мой! Мой собственный!» — мысли скачут, слова путаются.

Трепет — вдруг сломается? Вдруг я не сумею? Руки слегка дрожат, когда берусь за руль.

Гордость — вот, сейчас я выйду во двор, и все увидят: у меня теперь есть велосипед! Даже старший Васька из третьего подъезда позавидует.

Нетерпение — хочется сразу, сию секунду рвануть вперед, чтобы колеса загудели по асфальту, а ветер ударил в лицо. Чуть‑чуть страха — а если упаду? А если не удержу равновесие? Но это мимолетно, как тень от облака.

Солнце отражается в никелированных спицах, рассыпается искрами. Звонок — звонкий, как птичья трель: я нажимаю на него раз, другой, третий — и смеюсь.

Тени от листьев за окном танцуют на раме, будто живые.

Где‑то во дворе кричат ребята: «Ленка! Ну, когда уже?» — но я не отвечаю, поглощенная своим сокровищем. Осматриваю каждую деталь: проверяю цепь, кручу руль, нажимаю на тормоза на руле (они щелкают сухо и уверенно). Ставлю ногу на педаль, пробую качнуться — велосипед послушно наклоняется. Представляю, как поеду к школе, как буду кататься с подружками по аллеям парка, как дедушка сфотографирует меня на фоне цветущих каштанов на свой блестящий, еще трофейный фотоаппарат.

Наконец, я во дворе: делаю первый робкий оборот педалей — и вот уже качусь вперед, сначала медленно, потом смелее, ух ты! Ветер в волосах, солнце в глазах, звон колеса по трещинам асфальта — и этот невероятный, такой сладкий вкус свободы. Я смеюсь, и мой смех летит над двором, как тот самый звонок на велосипеде: звонкий, счастливый, настоящий. Это не просто велосипед. Это — мое первое большое приключение.

***

Сегодня мне исполнилось тринадцать, на дворе 1988 год, но это уже все неважно. Я стою так близко, что вижу каждую ее ресничку, каждую крошечную веснушку на ее щеке. Странно, раньше я не замечал, что у нее есть веснушки. Воздух между нами будто наэлектризован — щекочет кожу, заставляет сердце биться чаще. В ушах шумит, будто я только что промчался на велосипеде по самому крутому спуску.

Она смотрит на меня — не отводит взгляд. В ее глазах что‑то новое, незнакомое, и от этого внутри меня все сжимается и трепещет. Ладони потеют, и я незаметно вытираю их о штаны. Дыхание сбивается, будто я долго бежал и вот, наконец, остановился.

Медленно, очень медленно наклоняюсь. Время растягивается, как резиновая лента. Каждый сантиметр кажется километром. Где‑то вдалеке лает собака, но я почти не слышу — все заглушает стук собственного сердца. И вот — наши губы соприкасаются.

Это не похоже ни на что из того, что я представлял себе раньше. Не «как в кино», не «как у взрослых». Это… свое. Настоящее.

Сначала — легкое, почти невесомое прикосновение. Теплое. Нежное. Потом совсем немного сильнее. Ее губы чуть приоткрываются, и я ощущаю ее дыхание. Оно смешивается с моим, и от этого становится жарко — не как от солнца, а как от внутреннего огня.

Все тело будто отключается: руки не знают, куда деться, колени подкашиваются, но я не падаю — я лечу. Нет, не буквально, конечно. Но внутри — точно лечу. Как будто я больше не привязан к земле, как будто могу взмахнуть руками и оторваться от асфальта.

Кажется, даже забываю, как дышать. Все внимание — только на этих ощущениях: мягкость ее губ, тепло ее лица под моими пальцами (я и не заметил, как прикоснулся), легкий запах ее волос — вроде бы просто шампунь, но теперь он навсегда станет «тем самым».

Время останавливается. Мир сужается до этих нескольких сантиметров между нами. До ее пальцев, случайно коснувшихся моей руки. До биения сердца, которое, кажется, слышно даже ей.

Потом — легкий толчок назад. Мы отстраняемся. Я не знаю, куда смотреть. Щеки горят так, что, наверное, их видно даже в сумерках. В ушах все еще шумит, а в груди — сумасшедший барабанный бой. Я боюсь поднять глаза: вдруг она смеется? Вдруг ей не понравилось? Вдруг я все сделал не так?

Но она не смеется. Она тоже краснеет. И молчит. И в этом молчании — что‑то огромное, новое, мое. Я глотаю воздух, как рыба, выброшенная на берег. Пытаюсь улыбнуться. Она улыбается в ответ — робко, чуть неуверенно. И от этой улыбки внутри снова вспыхивает тот самый огонь. Я не знаю, что сказать. Ничего не приходит в голову. Но это и не нужно. Все уже сказано — без слов, и я нежно обнимаю ее.

***

Я сижу на заднем сиденье, и мир вокруг будто разделился на две части: одна — привычная, где светит солнце, едут машины, кто‑то сигналит вдалеке; другая — моя, тесная и пульсирующая, где все сосредоточено в одном месте — в животе.

Руки сами тянутся прикрыть низ живота, будто так я смогу удержать, защитить, успокоить. Дышу медленно, как учили на курсах, — вдох через нос, выдох через рот. Получается не всегда: иногда дыхание срывается, становится частым и поверхностным, когда очередная волна накатывает снизу вверх.

— Все хорошо, — говорю себе шепотом. — Все идет как надо.

Но внутри — калейдоскоп чувств. Страх царапает холодными пальцами под ребрами: «А вдруг что‑то пойдет не так? А вдруг я не справлюсь?» Рядом со страхом, плечом к плечу, — восторг, тихий и трепетный: «Сейчас. Совсем скоро. Я увижу его. Я смогу взять на руки».

Машина слегка подпрыгивает на неровностях дороги, и я инстинктивно напрягаюсь. Каждая кочка отзывается внутри, будто напоминает: «Я здесь. Это реально». Закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на дыхании, но мысли кружатся, как листья на ветру.

«Как он будет выглядеть? Будет ли похож на меня? На него? Какой у него голос? Какой запах?»

Ладони влажные, сердце стучит где‑то в горле. Я то и дело поглядываю на часы, но время будто застыло. Или, наоборот, несется вперед, не дожидаясь меня.

В голове — обрывки фраз из книг, советов подруг, слов врача: «Расслабляйся», «Доверяй своему телу», «Это естественный процесс». Пытаюсь расслабиться, но мышцы будто забыли, как это — быть спокойными. Они в работе, они готовятся, они ведут свою тайную, древнюю песню.

Снова волна — на этот раз сильнее. Я сжимаю край сиденья, чувствую, как напрягаются все мышцы, как тело берет управление на себя. На секунду кажется, что я больше не хозяйка себе — я лишь сосуд, проводник, часть чего‑то большего.

— Почти приехали, — говорит муж, не оборачиваясь. Его голос звучит глухо, будто сквозь вату. Я киваю, но он, наверное, не видит.

В груди — смесь страха и восторга, тревоги и нежности. Я чувствую себя хрупкой и одновременно невероятно сильной. Маленькой и огромной. Испуганной и готовой.

«Я смогу. Я уже могу. Я делаю это».

Машина замедляется, поворачивает. Впереди — светлые стены роддома, вход, двери, которые вот‑вот откроются и впустят меня в новую жизнь. Только бы все было хорошо!

Я кладу руку на живот и шепчу:

— Мы почти на месте. Скоро увидимся. Ты родишься в июне 1992 года, в новой стране, в новой эпохе.