Глава 9

Лида строго смотрела на Игоря, а тот словно не замечая, что-то тихонько напевал про себя, листая старую, уже разваливающуюся книгу.

— Где Олег? — она постаралась произнести это спокойно, но у нее плохо получилось.

Игорь удивленно посмотрел на нее.

— Ты что, Лида, ты переживаешь, что ли? Это ты зря, за него не надо переживать, наш сын со всем справится.

— Где он? — повторила Лида, и в ее голосе прорезался металл.

Игорь вздохнул, отбросил книгу в сторону, усталым жестом потер глаза.

— Он провалился в воронку времени.

— Он?

— Ну да, он, а кто же еще? — Игорь улыбнулся. — Если точнее, то, что является центром адама, что и составляет наше «я» — энергетическая сущность. Если ты про тело, то тело я спрятал у него дома в поле временнóго стазиса, там с ним ничего не сделается. Когда Олег вернется, то сразу попадет в него.

— А он вернется?

— Ну, Лида, ну что ты? Конечно, вернется, что с ним сделается? Только крепче станет. Ты же знаешь, ему необходимо пройти это испытание.

— Знаю, — она вздохнула, — но на сердце что-то нехорошо. Предчувствие какое-то странное.

— Понятно, — Игорь откинулся на спинку дивана. — Это загадочное материнское сердце. Все будет хорошо, я знаю.

А про себя подумал: «Надеюсь». Он ведь тоже очень переживал по-отцовски, стараясь не показывать своего волнения жене.

***

Холодный, пронизывающий до костей ветер свистит над бескрайней ледяной гладью, взметает снежную пыль, бьет в лицо колючими иглами. Я стою в строю, сжимая рукоять меча, и чувствую, как мороз пробирает до костей сквозь кольчугу. Впереди — ровная белизна Чудского озера, позади — негромкий гул голосов наших воинов. Мы ждем.

Утро 5 березиня 6750¹ года выдалось хмурым. Небо затянуто серыми тучами, и только редкие проблески света пробиваются сквозь них, отражаясь в ослепительно-белом льду. В воздухе висит напряженная тишина — та самая, что бывает перед бурей.

Вдруг вдалеке появляется темная полоса. Она растет, ширится, превращается в лавину сверкающих доспехов и развевающихся плащей. Рыцари Ливонского ордена идут в атаку, выстроившись грозным клином — той самой «свиньей», о которой столько говорили наши воеводы. Их тяжелые кони ступают уверенно, лед гулко отзывается под копытами.

— Держать строй! — раздается зычный голос десятника.

Мы смыкаем ряды плотнее. Я вижу, как блестят глаза товарищей — в них нет страха, только решимость. Каждый знает: сегодня мы сражаемся не за князя, не за землю, а за самое главное — за свободу. За право жить так, как жили отцы и деды.

Рыцари приближаются. Их копья нацелены прямо в центр нашего войска. Вот они уже в десятке шагов… в пяти…

— Стрелы! — командует воевода.

Туча оперенных стрел взмывает в небо и обрушивается на врага. Несколько рыцарей падают, но остальные неумолимо рвутся вперед. Клин врезается в наш строй с оглушительным треском ломающихся копий и звоном мечей.

Я поднимаю щит, отбиваю удар тяжелого даже на вид меча. Противник — огромный рыцарь в блестящих латах — наваливается всей массой. Его конь бьет копытами, пытаясь сбить меня с ног. Но я уворачиваюсь, делаю выпад — и мой клинок находит щель в доспехах. Рыцарь хрипит, валится наземь.

Вокруг — ад. Лед покрыт кровью, которая тут же стынет на морозе. Слышны крики, стоны, лязг оружия. Наши воины сражаются с неистовой отвагой: кто‑то рубит топором, кто‑то колет копьем, кто‑то сбивает врагов с ног ударами щита.

Внезапно я замечаю, как наши конные дружины обходят рыцарей с флангов. Это тот самый маневр, о котором говорил князь Александр: самая сильная часть войска — на краях, чтобы зажать врага в клещи. И вот уже рыцари, еще недавно казавшиеся неуязвимыми, оказываются в ловушке. Их неповоротливые доспехи становятся обузой: они не могут развернуться, не могут отступить.

— Бей! — кричу я, чувствуя, как адреналин обжигает кровь. Я чувствую, что умею драться как никто другой здесь, что для меня все они и каждый из них всего лишь слабенькие противники, несмотря на всю их броню и страшное с виду оружие. Вот только откуда приходит это знание, не понимаю, да и не до этого в горячке боя. Зато вокруг меня растет куча дергающихся в предсмертной агонии тел врагов.

Мы тесним их к краю озера. Они сбиваются в кучу, что опасно при таком весе, и вот лед начинает трещать под тяжестью множества людей и коней. Кто‑то из рыцарей оступается, проваливается в ледяную воду. Их крики тонут в общем гуле битвы.

Прошло уже несколько часов, но сражение не утихает. Я теряю счет ударам, которые наношу и от которых успеваю увернуться. Однако мои руки не дрожат от усталости, мои ноги не подгибаются, я по-прежнему полон сил, откуда это во мне, неужели Бог мне дает силы? Наверное, так, потому что я знаю: нельзя сдаваться. Нельзя позволить этим чужеземцам пройти дальше.

И вот, наконец, перелом. Рыцари начинают отступать. Сначала медленно, потом все быстрее, бросая оружие, пытаясь спастись. Наши всадники преследуют их, рубят на скаку. Лед трещит, ломается, и еще несколько закованных в сталь воинов исчезают в темной воде.

Солнце клонится к закату, когда последний рыцарь исчезает вдали. Мы стоим на окровавленном льду, тяжело дыша, оглядывая поле боя. Многие наши товарищи лежат неподвижно, но мы победили. Победили не числом, а умением, не силой, а духом.

Я опускаюсь на колени, касаюсь ладонью холодного льда. Он хранит следы нашей битвы, нашей боли, нашей славы. И я знаю: этот день запомнится на века. День, когда мы встали на пути врага и не отступили. День Ледового побоища.

***

Я стою на заснеженной площади в Петрищеве. Холод пробирает до костей, но я почти не чувствую его — все затмевает другое. Вокруг — чужие лица: немецкие солдаты в серых шинелях, местные жители, которых согнали сюда силой. Все смотрят на меня. А я смотрю вперед — туда, где возвышается виселица.