Глава 5

Иван замолчал, я тоже не спешил открывать рот, обдумывая услышанное. Да уж, все как везде! Есть хорошие, есть плохие, причем кто есть кто, зависит исключительно от той стороны, на которой ты сам. Если рассудить, то лилит просто хотят выжить. Это если рассуждать с их точки зрения. А с нашей точки зрения, получается, что выживать они могут только за счет нас, похищая нас и пользуясь нами исключительно в собственных интересах. Однако подумалось мне, в целом не все так страшно. Ну, допустим, похитят меня и, гхм, поимеют в утилитарных целях для продолжения рода… Не очень страшно, если забыть, что меня вырвут из привычной жизни и кто его знает, что ждет там? Роль быка-производителя при стаде? Как-то не мечтал я о подобной карьере.

– Скажите, Иван, а что случается с теми адамами, которые бывали похищены? Они когда-нибудь возвращались?

– Никогда, – покачал головой Иван. – Никогда и никто, ни один адам и ни одна адама из тех, что были похищены лилит, не вернулись. И об их судьбе ничего не известно. Известно лишь то, что периодически у лилит рождаются чистые дети, у которых со временем проявляется дар. Вот только и это еще далеко не самое плохое. Есть кое-что гораздо более страшное.

Он с некоторым сомнением посмотрел на меня.

– Говори до конца, Иван, раз уж начал, – видя его сомнения, я чуть надавил тоном голоса. Благодаря урокам все той же Вилоры, теперь я умею и так.

– Есть сведения, что никто из похищенных адамов не возвращается по той причине, что некому возвращаться, – скривившись, как от зубной боли, выдавил Иван.

Я молча ждал продолжения.

– Есть сведения, что они уже много веков проводят некий эксперимент. Что там и как, я не знаю, но суть эксперимента в том, чтобы получить поколение чистых лилит обоего пола, способных к передаче дара своим потомкам. Дело в том, что проклятие Демиурга проявляется еще и в том, что даже если от союза чистого адама и чистой лилит у них и рождаются чистые дети с даром, то это исключительно девочки. Всегда только девочки. Значит, что? – Для продолжения чистого рода опять нужен адам. Поэтому повторю, много веков лилит стараются как-то это исправить, и для своих экспериментов используют чистых адамов. Есть подозрение, что после этих экспериментов никто из адамов, попавших к ним в руки, в живых не остается. Но даже не это самое ужасное. Самое страшное в том, что умерщвленный в ходе такого эксперимента адам теряет свою бессмертную душу и, таким образом, умирает навсегда, как обычный человек эволюции. Каким-то образом они умудряются отделить душу от тела, обезличить ее и вселить в своих мальчиков. Говорят, что души тоже имеют ранги и души чистых адамов не равны душам простых адамов. Насколько у них это получается, неизвестно. Но, судя по тому, что похищения продолжаются, получается не очень.

В наступившей тишине я спросил разом охрипшим голосом:

– И Сообщество может защитить от всего этого?

– За последние сто лет не было ни одного похищения чистых адамов, являющихся членами Сообщества. А вот дикие время от времени пропадают. Не всегда есть уверенность, что все они попадают в руки лилит, но такая вероятность существует всегда, как минимум пятьдесят на пятьдесят.

Да уж, дела! Интересно, чего еще не сказал мне Иван, или, возможно, не знает он сам? Он упоминал о каком-то допуске, которого у него нет. Чего еще я не знаю о себе самом, и о том мире, в котором живу? После долгого раздумья и еще одной чашки кофе я все же спросил:

– Что посоветуете, Иван?

Тот посмотрел мне прямо в глаза и тихо произнес:

– Приговор Совета неокончательный, Олег. Никто не хочет тебе зла, поверь! Ты всегда можешь вернуться, извиниться, согласиться с правилами Сообщества, и я абсолютно уверен, тебя восстановят. Это не даст тебе защиту от проблем этого мира, но от главного зла, исходящего от лилит, точно защитит.

– Точно? – прищурился я.

– Ну, я же сказал, – замялся Иван, – за пос…

– Я помню, – прервал его я, – за последние сто лет не было зафиксировано ни одного случая похищения чистых адамов Сообщества. А теперь честно, Иван: не было похищений, или не было зафиксировано похищений, но иногда адамы все же исчезали?

Иван долго молчал, я уже было подумал, что он не ответит, когда он сказал:

– Я не знаю, Олег. Не мой уровень. Честно. Какие-то слухи ходят, но ты же понимаешь, слухи, они ходят всегда и везде, и чаще всего они не подтверждаются.

– Спасибо за честность, Иван. Я подумаю над твоим предложением о покаянном возвращении. Даю слово, что подумаю. Вот только одно мне непонятно.

– Говори, если знаю, отвечу, – заверил меня Иван.

Я встал, подошел к окну, и, уставившись на темную воду канала, пролегающего рядом с домом, задал мучивший меня вопрос:

– Почему вы воюете столько веков? Почему не помиритесь, не объединитесь? Почему не станете одним народом? Ведь это мигом решило бы проблему, из-за которой гибнут адамы. И, думаю, лилит тоже гибнут, не поверю, что им нет никакой ответки от нашего рода.

Я немного помолчал, не оборачиваясь и прислушиваясь, но Иван не возразил. И это значит, что боевые действия с нашей стороны ведутся. И в этом уже заключалась большая часть ответа на мой вопрос: слишком много накопилось претензий друг к другу, слишком много пролито крови, слишком много жертв. Поэтому я знал, что скажет мне Иван, но зачем-то хотел, чтобы он произнес это лично.

– Ответишь на вопрос, Иван?

Он тоже встал, подошел ко мне и, как и я, уставился в воду канала.

– Идея не новая, конечно, Олег. Логичная, на первый взгляд, но так ни разу и не осуществившееся. Хотя попытки были не раз, и не два, много было попыток. Почему не получается?

Он пожал плечами и тяжело вздохнул.

– А почему палестинцы не могут примириться с израильтянами? Давно живут вместе, по большому счету представляют собой одну семитскую группу народов. Есть множество смешанных браков. Но никак не получается жить в мире. Я думаю, потому, что слишком много крови пролито, слишком много обид накопилось, слишком много ненависти. И память обо всем этом мешает. И это они еще живут на одной земле, по сути – крохотном клочке суши, если взглянуть на карту. А у нас разные миры, и многотысячелетняя история обид и войн. Лично я хотел бы, чтобы всё когда-то закончилось, вот только ни конца, ни края этому не видно. Поэтому совет тебе такой: давай, прямо сейчас вернемся, ты согласишься с правилами Сообщества, будешь отчислять деньги. Не обеднеешь же, правда? И тебя примут, я уверен. Тогда сможешь жить гораздо спокойнее. Ну, как?

А я не знал, что делать. С одной стороны, Иван полностью прав. После того, что он рассказал, я должен был бегом бежать и проситься обратно, это самое разумное. Вот только, с другой стороны, мне почему-то совсем не хочется этого делать. Может быть, потому, что я услышал мнение лишь одной стороны? Что сказали бы на это лилит, какие у них аргументы? Или я просто такой упрямый, что не желаю унижаться, не желаю менять свое решение? Вот почему они мне этого всего не рассказали сразу, перед тем, как выставлять, по сути, денежный ультиматум? Что не так в самом совете? Откуда-то было у меня чувство, что что-то здесь не так. Или я просто глупый, честолюбивый упрямец, причем упрямец жадный?

– Можно, я подумаю, Иван?

– Думай, конечно, думай… Эх! Ты даже не представляешь, как похож на своего отца, Олег. Тот тоже такой же: все решает сам, до всего предпочитает доходить своим умом. Иногда мне кажется, что он дурак. Но дурак не смог бы стать тем, кем стал он. Наверное, это мы тут все дураки.

И он рассмеялся. Вот только смех его был совсем не веселым. А как бы даже немного злым. Или мне так просто показалось.

***

В конце рабочего дня позвонила мама и категорически потребовала, чтобы я максимально быстро приехал к ней, добавив, что речь идет о жизни бабушки. Я, конечно, сорвался, на ходу звякнув Котельниковой, благо все пациенты в моем списке на сегодня закончились.

Едва надавил пальцем на звонок, как дверь тут же открылась, словно мама стояла за ней и ждала. Может, кстати, так и было, я бы не удивился.

– Что случилось?

– Бабушка умерла, – ответила мама таким тоном, словно сказала: «Холодильник сломался». – Верни ее, Олег.

И опять это прозвучало как: «Сможешь все сейчас починить?».

Мы прошли в бабушкину комнату и остановились возле кровати.

– Сказала, что приляжет подремать после обеда, – объясняла мама, стоя рядом со мной и глядя сверху на тело своей матери. – Пошла будить ее чаю попить, ну и – вот. Вытянешь ее, сынок?

Я смотрел на такое родное с детства лицо и не узнавал его. Всегда удивлялся тому, как смерть меняет человека. Будучи врачом, я видел много смертей, не раз и не два люди умирали прямо на моих глазах. Вот только что-то говорил человек, а потом – раз, ты смотришь и понимаешь, что там, за этой оболочкой, никого уже нет. Словно кукла в кукольном театре, из которой актер вынул свою руку. Просто пустое тело, мясная оболочка, которая скоро начнет портиться и разваливаться. Живой человек не сможет изобразить такое лицо, просто сравните любое кино с покойником в гробу и вид настоящего покойника. Если их положить рядом, никто не спутает, кто из них мертв, а кто играет мертвого. Трудно объяснить, в чем конкретно это выражается, проще сказать: да, во всем!

Бабушка была, несомненно, мертва, как минимум часа четыре уже. Можно было уточнить, проведя осмотр тела, но я не видел смысла. Надо было отправляться договариваться с душой, потому что моя бабушка – адама и у нее есть душа, которая сейчас еще не очень далеко. В этом особенность реанимации адамов, в отличие от простых людей. Ты не оживишь тело, если не согласится душа – анима, нефеш, атма, называйте как хотите. Точнее, чисто физиологически, наверное, можно запустить тело, но ему никогда не стать разумным существом.

– А если она откажется? – посмотрел я на маму.

Мама вздохнула, но ответила твердо:

– Это ее право. Откажется, закопаем тело. Но сначала поговори, Олег… Ты ведь поговоришь, правда?

– Конечно, мама. Я тоже люблю бабушку.

Я снял рубашку, чтобы не помять, и лег рядом с телом. Кивнул маме, и та вышла из комнаты. Сейчас я должен буду проделать то, что является частью дара Лекаря: способность общаться с душами тех, у кого они есть. То есть, с душами адамов. Я не люблю это делать, донельзя странная и всегда пугающая меня процедура. Ведь для того, чтобы встретиться с душой умершего, надо умереть самому, иначе никак.

Я сосредоточился и замер, ожидая перехода. Так я называю слияние своего сознания со своей душой. – Щелк! И все изменилось в одно мгновение. Теперь я одновременно лежу на кровати, ощущая тело, являясь этим телом, и нахожусь вне тела. Посмотрел на себя сверху и увидел два тела, лежащие рядом. Потом поднял руку и положил ладонь себе на грудь, напротив сердца. Странное и не очень приятное ощущение: ты смотришь со стороны на то, что ты делаешь. Человеческая психика плохо приспособлена к подобным вывертам сознания, но я не человек. Мысленно посылаю импульс, останавливаю сердце и одновременно рвусь куда-то вверх. Быстрее, быстрее, но как бы я ни был быстр, все равно все ощущаю. Когда останавливается сердце, на меня наваливается то, что обычно называют «страхом смертным». Никому не посоветовал бы ощутить это, вот только никого из живущих не минет чаша сия. А я все это чувствую уже в четвертый раз. После остановки сердца, что самое противное, ты еще секунд десять, а то и все двадцать всё слышишь и ощущаешь, сохраняешь даже некоторое механическое дыхание, все понимаешь, но ничего не можешь сделать. Пока, наконец, не теряешь сознание оттого, что кислород с кровью перестает поступать в мозг. И лишь после этого, с потерей сознания прекращается всякое дыхание, человек умирает, а душа адама расстается с телом.

Что такое десять, или даже двадцать секунд? Считаете, это совсем немного? Сейчас достаньте телефон, включите секундомер и наблюдайте за стрелкой. Сделали? Вот теперь вы знаете, сколько времени после остановки сердца и до потери сознания вы будете все понимать и обмирать от ужаса. А субъективно наш мозг может еще тянуть это время очень долго. Ненавижу это состояние.

Все когда-то заканчивается, и мое тело, чуть дрогнув, обмякло на кровати. Я бросил последний взгляд на теперь уже два мертвых тела внизу, и знакомая воронка (или что-то очень на нее похожее) затянула меня. Ф-фу, как же я не люблю умирать, если бы вы только знали!

***

Уже привычно оказался где-то или в чём-то, что отдаленно напоминает зал регистратуры в поликлинике, и подошел к единственному окошку у стойки.

– Пожалуйста, позовите Марию, – попросил я молодого человека в белом врачебном халате, сидящего за столом по ту сторону стекла.

– Минуту, – ответил тот и, заглянув в экран монитора, стоящего перед ним, пару раз щелкнул по клавиатуре. – Пройдите в кабинет номер один.

Парень дежурно улыбнулся мне, а я, развернувшись, в метре от себя увидел висящую в молочном тумане дверь с цифрой «1» на табличке. Не задерживаясь, сделал пару шагов, открыл дверь и проскользнул внутрь.

– Привет, баб! – я улыбнулся навстречу сидящей в кресле бабушке. Кроме этого кресла в пустоте ничего не было, но я знал, что стоит мне шагнуть дальше, и еще одно кресло нарисуется рядом. Просто потому, что все окружающее меня – не более чем плод моего собственного воображения. Это я придумал эту регистратуру, этого парня и этот кабинет. Что здесь на самом деле, понятия не имею, если вообще здесь есть хоть что-то, привычное для взгляда.

– Заходи, Олежка! – вернула мне улыбку бабушка. – Жду, жду, а тебя все нет и нет. Думала, что уже не придешь!

Я хмыкнул и прошел вперед. Интересно, что видит бабушка, что она себе здесь воображает? Где мы с ней находимся не в моем, а в ее сюжете? Но спрашивать не стал: я не затем умирал, чтобы по ту сторону воображаемой грани фантазиями обмениваться.

Бабушка встала, и мы обнялись. А потом сели вновь, каждый на свое кресло.

– Бабуля, я за тобой! – решил я не тянуть резину. – Ты чего это, помирать надумала? Мама там переживает, я с работы сорвался!

Бабуля весело рассмеялась, а потом неожиданно показала мне дулю.

– Не понял, – протянул я, хотя все уже понял. Вот, не люблю я, когда так. Адама решила не возвращаться, у нее свои планы, а дома меня ждут объяснения с родственниками. Это во всех других подобных случаях. А в данный момент меня ждет расстроенная мама и похороны близкого человека.

– А чего тут понимать, внучок, – бабушка откинулась на спинку кресла. – Не хочу возвращаться, как говорится: умерла так умерла.

Я замолчал, и она тоже молчала – каждый о своем. Не знаю, о чем думала бабушка, а мне было очень жалко маму и себя. Вдруг оказалось, что без бабушки мне будет плохо, и я, осознав это, замер, пытаясь проглотить воображаемый комок в воображаемом горле.

– А что я маме скажу? – растерянно пробормотал я. Я почему-то был уверен, что бабушка с радостью вернется, а тут вон оно как.

– Скажи, что я ее очень люблю и надеюсь, что она помирится с Игорем, твоим отцом.

– Но отца нет в нашей реальности, – машинально ответил я, просто чтобы что-то сказать.

– Тоже мне проблема! – взмахнула руками мама моей мамы. – Позовет, он сразу явится, куда ему деваться, жена же законная! У нас, адамов, с этим строго! Да и любят они друг друга с детства еще, со школы.

– А почему же тогда… – начал я, но тут же одернул себя. – Так, стоп, баб, хватит мне язык заговаривать! Почему возвращаться не хочешь?

– А чего мне там делать? – натурально удивилась она. – Чего такого интересного в той моей жизни осталось, чтобы мне за нее держаться? Дочь вырастила, внука вырастила, большинство подруг похоронила. Нет, Олежка, я решила, что дальше пойду. Может, Генку, деда твоего настоящего, найду, посмотрю, ради чего такого важного он меня с дочерью малой оставил. Или реинкарнируюсь, или еще что. Тут есть для нас варианты, знаешь ли.

Да, об этом я уже не раз слышал, правда, никто пока мне эти варианты не перечислил. Вот и бабушка быстро сама себя оборвала. Да не очень мне это интересно, если честно. Я пока умирать не планировал, а когда время придет, все равно все узнаю. Неожиданно в голове всплыло древнее и почти уже забытое: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное…»²

Я посмотрел на нее и тихо спросил:

– Ты точно решила?

Она кивнула.

– Может, все же передумаешь?

Она покачала головой.

– Мама очень переживать будет, – попытался я надавить на больное, но бабуля не поддалась.

– А нечего переживать, я живехонька, она это знает, а тело старое закопайте или сожгите, мне без разницы. Вот и всё мое завещание.

И в этот момент приоткрылась дверь, и в нее просунулась голова того парня из регистратуры:

– Извините, что перебиваю, но если вы, Олег, планируете вернуться в тело, то самое время. Потом поздно будет.

И дверь закрылась. А мы с бабушкой встали и обнялись, застыв так на какое-то время. Все было сказано: адама приняла решение, осуществив свое законное право. Наконец, бабушка крепко поцеловала меня и толкнула рукой в грудь:

– Всё, иди, Олежка, не тяни душу, она у меня здесь обнаженная.

Я молча кивнул, и, не поднимая головы, шагнул в дверь и… глубоко вдохнул, закашлялся, открыл глаза.

Мама стояла рядом с кроватью и внимательно смотрела мне в глаза.

– Хоронить будем? – спросила она.

Я кивнул и зачем-то развел руки. Слеза скользнула по маминой щеке. Когда ты в теле, оно часто так бывает, больно уж тела наши эмоциональные. Даже я, тренированный на укрощение эмоций, в первую минуту после возвращения к жизни, не сдержался.