Глава 3

Великая София была младшим из тридцати эонов — эманаций Божества в Плероме — выраженной полноте абсолютного бытия. Возгоревшись пламенным желанием непосредственно созерцать Первоотца, и презревши всю иерархию двадцати семи эонов, София необузданно устремилась в бездну несказанной сущности. Невозможность ее проникнуть при страстном желании этого, повергла Софию в состояние недоумения, печали, страха и изумления, и в таком состоянии она произвела соответственную ему сущность — неопределенную Софию Ахамот.

София Ахамот или «Малая Мудрость», унаследовав от матери стремление подражать Первоотцу, стала Демиургом¹ — творцом материального мира. Но из-за ее несовершенства сотворенный мир получился тоже несовершенным. Однако, создавая этот мир из Хаоса, Демиург неосознанно находилась под благотворным влиянием Христа — первого эона Первоотца, и вселенная, к удивлению даже ее Создательницы, стала почти совершенной. Но Демиург сожалела даже о малейших несовершенствах и, считая себя Верховным Божеством, периодически пыталась исправить ситуацию кардинально.

Так были созданы адамы, порожденные ею от сочетания с Параклетом², в которых соединились три начала: материальное — взятое от материи вселенной, душевное — от мятущейся сути Софии Ахамот, и духовное — от Параклетоса.

Созданный Демиургом мир, будучи несовершенным в своей основе, постоянно стремился к самоуничтожению. Адамы, по задумке Демиурга, должны были сохранять равновесие в мире, поэтому она создала для тех из них, кто не смешал свою кровь с кровью животных, ступени восхождения. И, зная свою мятущуюся натуру с преобладанием женского непостоянства, сделала возможным для адамов добраться до высшей ступени Гения, где даже два существа будут способны противостоять ее периодическим устремлениям уничтожить свое несовершенное творение. Но, будучи женским началом, все же сделала такую возможность вариативной, причем в такой степени, что исход противостояния был скрыт не только от них, но даже от нее самой. Так ей показалось интереснее и правильнее. Конечно, она подозревала, что здесь не обошлось без влияния мужского начала Параклетоса, но когда гнев сходил, соглашалась, что он был прав, хотя и не признавалась в этом даже самой себе, вот еще!

Все было выстроено так, что рождение первого Гения служило Малой Мудрости лишь напоминанием о существовании созданного ею мира (она периодически забывала о нем, занятая множеством других дел), а вот появление второго Гения служило триггером, который и запускал ее гнев и желание раздавить этот несовершенный мир, чтобы больше даже воспоминания о нем не беспокоили Ахамот. А дальше начиналась интересная игра с непредсказуемым концом, что возбуждало в ней спортивный интерес. На этот раз, учуяв рождение второго Гения София решила столкнуть их с Архонтами — духами-мироправителями, отдав им соответствующих приказ.

Конечно, все это по земным меркам происходило далеко не сразу, порой, могли пройти века, ведь известно, что для Бога один день как тысяча лет, но иногда все могло случиться и гораздо быстрее. Отчего это зависело? — Да кто же его знает!

К тому же сама Демиург давно разделила свои сущности — от Высшего Божества, создавшего космос, до обычной женщины в Срединном мире через множество эманаций, которой было суждено стать женой и матерью двух Гениев. Последняя почти ничего не знала о собственной сущности. Но почти — это ведь не совсем ничего, правда?

***

Лида ощущала смутное беспокойство уже довольно продолжительное время, но не понимала, с чем именно оно связано. Иногда ей казалось, что с мужем, иногда – что с сыном. Сын, конечно, беспокоил больше, но его судьба, она откуда-то знала это, накрепко связано с мужем и неотделима от его судьбы. Как женщина она понимала мир интуитивно, отдавая приоритет чувствам, эмоциям и знакам. Будучи адамой, знала, как это разделение на мужской и женский способ мышления зародилось. Просто изначально женщина и мужчина создавались функционально для разных целей. Женщина рождает новую жизнь и воспитывает детей. Но маленькие, еще не умеющие даже говорить дети общаются с тобой эмоциями, чувствами, а не словами. Мать всегда понимает, чего хочет ее ребенок по крохотным оттенкам плача, угуканья, по мимике и жестам. Понимает это не логически, а интуитивно и эмоционально. Поэтому женщине всегда наиболее важно не содержание сказанных слов, а то, каким тоном они были сказаны, она читает эмоции и откликается на эмоции. Точно так же она пытается строить отношения с мужчинами, предполагая, что они тоже это понимают и умеют. Отсюда все эти женские недоумения: неужели ему было неясно? Да как же он не понял? Любая женщина поняла бы, а он не понял? — Да, не понял и не мог понять изначально, потому что мужчины развивались иначе — логически, целесообразно, но не эмоционально и чувственно.

Вот и сейчас Лида не могла объяснить свои чувства, но понимала, что ее беспокойство не напрасно, надо бы что-то делать, но что? Тут она путалась, ведь ее сын уже взрослый и он мужчина, она уже не может читать его так, как читала в детстве, теперь он прячет свои эмоции, свои чувства. И от этого ей становилась страшно: ведь Лида чувствовала, сердцем материнским знала — что-то должно случиться, что-то очень плохое, но не понимала, как это объяснить сыну или хотя бы мужу.

С другой стороны, где-то очень глубоко внутри она понимала: они оба все знают и готовятся изо всех сил. Ее муж стал Гением очень быстро, так, как почти никогда не бывало, а сын подобрался к этой ступени вообще стремительно по меркам адамов. А это значит, что-то должно случиться, ведь для чего-то так было надо, правда? Женщины это поймут, мужчины лишь пожмут плечами: вечно женщины что-то выдумывают!

Об этом мало кто знал, кроме ее матери, отца (настоящего) и мужа, но, будучи чистейшей адамой, что доказывалось и рождением ею чистого адама, по наступлении возраста первой инициации — двадцати пяти лет, она не получила дара. Она очень долго переживала по этому вопросу, пока однажды не поняла: ей не нужна лестница благодати, ее дар и без нее самый высший из возможных. Если бы она захотела, могла творить чудеса не хуже Мага и даже больше, но сознательно отказалась от такой жизни, чувствуя — у нее другая цель, другое предназначение, неизвестное даже той, тенью которой она являлась, но лишь Параклетосу, от которого и родила сына после того, как он снизошел на Игоря, ее мужа, и остался с ним навсегда.

Она в чем-то была похожа на ту, что однажды родила сына, будучи девственной, вот только в ней самой зачатие произошло от семени мужа, но и не только мужа. Она это понимала, а Игорю знать ни к чему, хотя… возможно, он знает.

Иногда Лиде снились сны, очень странные сны, в которых она стояла на краю безвременья. Не на земле, не в небе — а где‑то в пространстве, сотканном из мерцающих нитей света и тишины. Она чувствовала, как под ее босыми ногами пульсирует сама ткань мироздания, теплая и живая, словно дыхание спящего младенца, и одновременно кипучая, бурная, разрушительная, смертоносная. Таков был Хаос — ее материал для творения.

Она чувствовала — без слов, без сомнений, — это она создала все. Взмах руки — и вспыхнули звезды, рассыпались по бархату ночи, как серебряные монеты. Еще один жест — и в глубинах космоса зародились галактики, закружились в медленном танце, будто пары на деревенском гулянии. Она шепнула — и родились планеты, одна за другой, каждая со своей судьбой, со своим ветром, со своим рассветом.

Лида ощущала себя необъятной, вечной, всемогущей, а еще ее звали как-то иначе, но как именно она не могла вспомнить. Ее сознание охватывало все миры Веера — те, что уже были, и те, что только ждали своего часа. Она видела, как в одном мире льют теплые дожди над изумрудными лугами, в другом — мерцают огни неведомых городов, а в третьем — шепчутся древние деревья на языке, который еще никто не разобрал. Все это было ее творением, ее дыханием, ее любовью и почему-то… ее болью.

Но одновременно она ощущала себя простой русской деревенской женщиной, хотя точно знала — она дитя мегаполиса. Но во снах она ощущала на плечах тяжесть старого шерстяного платка, который когда‑то связала бабушка. В кармане ее платья лежало несколько сушеных ягод рябины — на удачу. Где‑то далеко, в глубине души, звучала знакомая мелодия: песня, которую пели у костра в деревне, когда она была еще совсем девчонкой.

В какой-то момент сна ее всегда охватывало беспокойство — острое, колючее, как зимний ветер. «Слишком ветрено, — думала она, глядя на миры Веера. — Слишком чувственно. Слишком переменчиво».

Она замечала изъяны своего творения: планеты, где бури бушевали без причины; цивилизации, что рушились из‑за каприза правителя; леса, что выгорали от случайной искры. Все это отражало ее саму: порывистую, эмоциональную, слишком переменчивую — то полную нежности, то охваченную гневом. Мир получился таким же несовершенным, как и она.

В груди закипала горечь. Лида сжимала кулаки, и где‑то в дальнем уголке Веера трескалась кора древнего дерева, а над пустыней проносился вихрь.

«Надо все уничтожить и начать заново! — думала она. — Сделать другой мир — строгий, правильный, безупречный!»

Она поднимала руку — на этот раз не для созидания, а для разрушения. Пальцы дрожали. Пространство вокруг начинало трещать, нити мироздания натягивались, готовые лопнуть, хаос врывался в космос, миры Веера замирали в страхе и ужасе...

И на этом месте Лида всегда просыпалась, резко открывая глаза. Дыхание было сбивчивым, сердце колотилось, как после долгого бега. Простынь и ночная рубашка были мокрыми от пота, волосы прилипали ко лбу. За окном брезжил смазанный городской рассвет, а в груди все еще жила отголоском та невероятная сила — и та же самая боль.

Лида в такие утра садилась на кровати, проводила рукой по лицу и вздыхала. Опять это странный, навязчивый сон, что же он значит? Эти сны преследовали ее всю жизнь, сколько она себя помнила. Эти два чувства или состояния — всемогущества и несовершенства, всегда были с ней, в ней — не только во сне, но и в реальной жизни. Хотя, — часто думала она, — что есть реальность? Может быть, реальность — это наши сны, а сны — это реальность, которую мы забываем?

Лида посмотрела на увеличенную фотографию в рамке на стене, где ее сын Олег стоял, глупо улыбаясь, и держал в руках ее внуков. Лида улыбнулась, как бы ей сейчас хотелось взять в руки этих малышей! И в этот момент что-то изменилось.

Она оглянулась и сразу поняла — это мир лилит, дворец императрицы Светланы II. Она в детской комнате, больше напоминавшей небольшую залу. В большом манеже возятся мальчишки, увлеченно ползая на коленях и перекрикиваясь по-своему — по-малышовски. Рядом спали две молодые нянечки, прямо на ковре возле манежа. Лида нахмурилась, а потом сообразила, что это ее появление навело на них сон, и вновь обернулась к внукам. Боже, какие же они хорошенькие, словно ангелочки!

Дети тоже заметили ее, они смело поползли в стенке манежа и, цепляясь сетку, подтянулись навстречу к ней.

— Ах, вы мои сладкие! — Лида склонилась к ним, а потом взяла сначала одного, а потом и второго в другую руку.

Малыши не возражали, не устраивали скандал, они внимательно рассматривали ее, а она их. Вдруг один посмотрел на второго и спросил у него:

— Баба?

— Баба, — согласился тот.

И оба заулыбались беззубыми ртами. А Лида прижимала их к груди, захлебываясь от слез.

А потом голова немного закружилась, и через мгновение она очнулась в своей квартире, сидя в старом кресле. Так это был сон? — подумала она. — Или все же нет?