Глава 2

Телефон звонит, на экране — незнакомый номер, но я уже знаю, кто это, хотя уже почти забыл. Одноклассница из моего далекого «человеческого» школьного прошлого. Лена Самойлова — староста нашего класса, первая красавица школы, по мнению многих пацанов и по моему мнению — тоже. Боже, как же я был влюблен в нее весь десятый и одиннадцатый класс, когда из гадкого утенка она постепенно превратилась в красавицу-лебедь. Я писал ей стихи, даже письма, поджидал на лавочке под деревьями на дороге от школы к дому, чтобы просто посмотреть на нее издали. Но так ни разу и не признался, даже не подошел, стихи и письма не отправил. Просто я, подросток с кучей комплексов и большими пятнами псориаза на лице, уже тогда отлично понимал, что не имею ни малейшего шанса. Даже общаясь по необходимости, Самойлова старалась не смотреть на меня, чтобы не портить себе настроение зрелищем моего лица. Всегда смотрела куда-то поверх макушки.

В школе я вел себя вызывающе, все знали — со мной связываться нельзя. Меня считали психованным, я мог за любое насмешливое слово в мой адрес, за не понравившийся взгляд кинутся в драку. При этом был отличником, как ни странно, и вовсе не потому, что учителя меня жалели. Скорее, «виноват» мой комплекс неполноценности, заставлявший хоть в чем-то быть лучше других.

И я принял звонок, прервав воспоминания.

— Алло?

— Олег? Привет! — голос одноклассницы звучал немного нервно, будто она не была уверена, что я отвечу. Да и то, кто же сейчас принимает звонки с незнакомых номеров? — Это Лена Мельникова, то есть — Самойлова. Помнишь меня?

— Конечно, помню, — улыбнулся я. — Что случилось?

— Понимаешь, мы тут решили устроить вечер выпускников. Ну, знаешь, встретиться, поболтать… В общем, приглашаем тебя.

Она замолчала, ожидая реакции. В голове промелькнула череда воспоминаний: школьные коридоры, насмешки, косые взгляды. И я вдруг почувствовал жгучее любопытство: а какими стали те, что когда‑то смотрели на меня свысока?

— Да, я приду, — сказал, прежде чем успел обдумать ответ.

— Правда? — в голосе Елены прозвучало искреннее удивление. — Отлично! Тогда завтра в семь, в «Трех толстяках». Знаешь такое место?

— Найду, — кивнул я, хотя понятия не имел, где это. — Буду.

— Супер! Тогда до завтра!

Она отключилась, а я еще несколько секунд держал телефон в руке, глядя в окно. Меня не волновала мысль, где Самойлова, а ныне, как выяснилось, Мельникова взяла мой номер, я знал, я же Гений. Что ж, посмотрим, что приготовили мне старые знакомые.

Вечером рассказал Ларисе, предложил сходить вместе, но она, как ни странно, отказалась.

— Ну, что я там буду делать среди совершенно незнакомых людей? Нет уж, Виноградов, иди одни. А если изменишь мне там с какой-нибудь старой своей любовью, я тебя убью, понял? — Лаврентьева сильно изменилась, став адамой и Скульптором, и я понимал ее, новые знания и возможности сильно меняют твой взгляд на привычные, казалось, вещи.

— Понял, не дурак, — серьезно кивнул я, — был бы дураком, не понял бы.

Лѝса отвесила мне шутливого тумака, а я, ловко перехватив ее руку, притянул к себе.

***

«Три толстяка» оказалось заведением средней руки, коих много сейчас разбросано по городу, и которые я, разбогатев, давно уже не посещал. Кафе, которое днем, наверное, было довольно просторным и светлым, сейчас, вечером пятницы, напоминает улей — шумный, оживленный, полный движения. Каждый столик занят, стулья придвинуты вплотную, а у стойки толпятся те, кому не хватило места. Воздух густ от ароматов: терпкий кофе смешивается с запахом водки, плотным облаком парфюма и кухни.

У окна расположилась компания друзей — они громко смеются, перебивают друг друга, размахивают руками. Один из них, в яркой рубашке, жестикулирует так энергично, что чуть не задевает проходящую мимо официантку. Та ловко уклоняется, балансируя подносом с дымящимися чашками и тарелками с десертами.

Рядом, за маленьким круглым столиком, пара увлеченно беседует. Они сидят близко, почти соприкасаясь головами, и время от времени улыбаются друг другу — то заговорщицки, то нежно. Женщина периодически поправляет прядь волос, а мужчина кивает, внимательно слушая. Значит, любит ее или сильно увлечен, просто наслаждается звуком ее голоса, наверняка не вникая в смысл слов.

Чуть дальше, за отодвинутым к стене столиком, собралась молодежь. Кто‑то листает ленту в телефоне, кто‑то рисует каракули на бумажной салфетке, а один парень, откинувшись на стуле, мечтательно смотрит в потолок, пока друзья спорят о чем‑то с горящими глазами.

У стойки несколько одиночек: мужчина в деловом костюме, который, кажется, только что вышел с работы, расслабленно крутит в руках стакан с виски и смотрит в окно, отрешившись от суеты. Рядом — девушка с ноутбуком: она делает глоток латте, хмурится на экран, потом улыбается и быстро что‑то печатает.

Официантки снуют между столиками, как гонщики на трассе: ловко лавируют, извиняются за случайные касания, запоминают заказы на ходу. Повара за стойкой перекрикиваются, звенят посудой, а бариста, с сосредоточенным видом и легкой улыбкой, рисует латте‑арт — сердце на пенке для кого‑то из гостей.

Звуковой фон — какофония чуть удушливого хаоса: звон чашек, гул разговоров, смех, периодические возгласы, громкая музыка, кисловатый запах пива и шипение кофемашины, которое звучит, кажется, чаще, чем тиканье часов.

Люди здесь не просто пьют — они отдыхают, делятся новостями, влюбляются, мечтают, забывают о понедельниках. Пятница, вечер, кафе — место, где время замедляется, а усталость растворяется в ароматах, улыбках и, конечно, в алкоголе.

Легко лавируя между столиками и людьми, я подошел к компании одноклассников и встал, рассматривая каждого. Они пока меня не видели, я не использовал для этого никакие магические технологии, в моем статусе достаточно было просто захотеть. Этим преимуществом, кстати, приходилось привыкать пользоваться, постоянно контролируя свои желания. Обычно люди этого не делают — фантазируют в свое удовольствие, ведь их фантазии ни к чему не ведут. Прав был отец, говоря, что чем больше свобода, тем больше ответственность. Итак, кто тут у нас?

Ага, неизменна троица, всегда ходили вместе в школе — Лена Самойлова, Лена Ким и Наташа Измайлова. В школе они казались мне самыми красивыми в классе. Сейчас вижу, что это так на меня воздействовал пубертатный возраст. Нет, они не уродки, конечно, просто обычные девушки, в меру смазливые, но далекие от идеальных произведений Скульптора. Ленка Ким еще и неприлично располнела.

Другие девчонки: Наташа Петрова, Лариса Гилязова, Таня Шарабутдинова, Света, Галя… надо же, почти все здесь. И все такие взрослые.

А вот и парни: Андрюха Гринкевич, Саня Федоров, Мишка Петухов, Серега Калашников, Димка Кушнир. Нас всего шестеро ребят перешли в девятый, девчонок намного больше. Все в целом нормальные ребята, самые беспокойные ушли после девятого.

С Димкой мы даже немного дружили — всегда спокойный и молчаливый, круглый отличник, как и я любивший много читать. Вот и сейчас он, в отличие от всех остальных пил сок, девушки потягивали вино из бокалов, остальная мужская половина предпочитала водку.

Девушки, конечно, нарядились в самое лучшее, что у них есть. Думаю, кто-то специально для этой встречи прикупил обновку, стараясь выглядеть лучше, чем есть. Парни этим, конечно, так не заморачивались, но тоже одели чистое. Я смотрел на них и понимал, что я знаю все о каждом, вплоть до того, о чем они мечтают и что думают прямо сейчас. Тут же отсек это, способность мешала, да и зачем мне все знать о них? По большому счету, мои одноклассники — это просто люди, которых колесо судьбы свело вместе на несколько детских лет, а потом раскидало в разные стороны. И в этих встречах одноклассников нет никакого смысла, кроме того, чтобы наблюдать за тем, как вы с каждым годом стареете. Первые несколько лет еще ничего, а потом они превращаются во встречи неудачников, ничего значимого в своей жизни не достигших, поскольку те, кто поднялся, не тратят на эти пустые посиделки свое время.

— Всем привет! — помахал я рукой и нацепил свою самую лучшую, самую обаятельную улыбку.

— О-о-о, какие люди! — загудели уже подвыпившие ребята, а девушки сощурили глаза, рассматривая каждую деталь тела и одежды. Увы, дорогие одноклассницы, вам не повезло: выгляжу я на все сто, намного лучше каждой из вас.

Сел на свободный стул, мне тут же налили штрафную водки в большой фужер, который я, не колеблясь, выпил залпом. Мне что воду пить, что водку — разницы никакой, организм все очищает и фильтрует. Для приличия поковырялся немного в наложенном мне девушками салате. И, конечно, посыпались вопросы: где я, что я, женат ли, есть ли дети и все в том же духе.

Я, не торопясь, отвечал: я хирург, работаю в одной частной клинике, не женат, но есть девушка, есть квартира, есть машина.

— Олег, кажется, ты избавился от своей болезни? — наконец задала главный вопрос, наверняка интересовавший всех, Самойлова (по мужу теперь — Мельникова). Я специально зашел в футболке с короткими рукавами, чтобы сразу все увидели — кожа у меня чистенькая.

— Как видите, — я поднял руки и помахал ими. — Чист как младенец, с головы до ног.

— Слушай, да ты такой красавчик, оказывается! — облизнулась уже немного подпившая Лена Ким. А я знал, что проживет она достаточно долго, лет до семидесяти точно, но уже к сорока годам станет законченной алкоголичкой, всеми забытой и презираемой. Жаль, красивая девочка в школе была, и я решил ей помочь. Исправил аллели в генах дофаминовых рецепторов, дефекты в функционировании генов, связанных с серотониновой и ГАМК-ергической системами, мутации в генах, кодирующих ферменты, участвующие в метаболизме алкоголя, а также устранил факторы, влияющие на низкую самооценку, убрал неуверенность в себе, устранил коммуникативные сложности, повысил до максимума устойчивость к стрессам, снизил импульсивность, понизил склонность к риску и деструктивному поведению. Все это сильно влияет на то, станет человек алкоголиком или нет. Правда, остается еще свободный выбор, но его убирать не буду, не потому, что не могу, а из принципа — у человека должны быть свободная воля. Всё, дальше она сама хозяйка своей жизни, надеюсь, это поможет.

— Ты тоже ничего, — ответил я, подмигивая, и все засмеялись.

В общем, вечер прошел так себе, я даже пожалел, что сюда приперся. С этими людьми меня ничего не связывало, да и вообще, если честно, с людьми меня связывало все меньше и меньше. Став Гением, похоже, я даже в некотором смысле перестал быть адамом, а то существо, в которое я превращался, смотрело на этот мир отстраненно. Да, я должен защищать Веер, сохранять его существование, но вот люди… их заботы, проблемы и радости все больше казались мне мелкими и плохо понятными.

Я подумал о Ларисе и понял: мне надо решить, что с этим делать. Если не хочу оставить ее без себя, мне надо отделить от себя адама, который жил бы с ней, в этом мире, наслаждался ее обществом и его все это устраивало. Так я и сделал: словно бы расщепился, человеческая, ну или — адамовая (я уже почти не видел между ними разницы) часть осталась здесь, в кафешке, болтая с ребятами, а другая растворилась, не оставив следа.