БЕЗ СЛОВ

У батареи лежит мой младший брат.

Я привязал его к ней, надеясь, что так он не сможет причинить себе вред. Его голова упирается в чугун, и глаза по-прежнему пусты.

За окном бродят люди, хотя свое гордое имя они потеряли. Уже и не знают о том, что есть люди. Вот один из них, смотрит вперед, но ничего перед собой не видит. Ни земли, ни дороги. Ничего.

Он упал на спину. Его грудь не поднимается.

Ни я, ни он – мы не можем говорить. Голос нас покинул, как и других. Но все равно я беру свечку и показываю ее брату. Открываю рот, надеясь услышать:

– Свечка.

Тишина. Слышен скрип моих пальцев о воск. Взгляд брата направлен в никуда. Дергаются пустые, но мятежные глаза. Я подношу ладонь к ним, смотрю на реакцию зрачков. Ничего.

– Свечка, – жалобно повторяю я.

Беру свободную руку брата и подношу к стене. Она вялая, она ничего не чувствует. Будто препятствий для нее больше не существует. Отпускаю руку, и та сразу же падает вместе с плечом. Нет больше нужды в веревке.

Тело брата скользнуло вниз. Времени осталось немного.

Я срываю с него липкую бумажку, на которой написано ЛЮБОВЬ, что бы это ни значило. Большими буквами я пишу на новой БРАТ и леплю ему на лоб. Это забыть ни в коем случае нельзя, как и то, что я испытываю к нему.

Иду на кухню, беру банку с едой, вскрываю, и, держа рот брата нараспашку, засовываю куски мяса ему в глотку. Надеюсь, что тело помнит слово есть. Глажу горло, глажу, как задорного кота, с силой, способной протащить через гортань пищу.

– Живи, – прошу я.

Но зачем – не понимаю.

Захожу в ванную. Беру ножницы для ногтей и вонзаю себе в ладонь. Вытекает кровь из маленькой ранки. Чувствую течение капли и знаю: она следствие, но чего? Значит, я забыл. Я забыл, почему течет кровь. И что происходит вместе с этим.

Меня ждет то же самое, что и других. Сначала я потеряю слово. А потом и то, что оно означает, и даже не замечу этого.

Смотрю в зеркало. Лицо нежное. Гладкое. На раковине инструмент с лезвиями; они зачем-то нужны, иначе бы не существовали. Но для чего – мне неясно. И как он звался, этот инструмент, я не помню. В самом названии была суть, я точно помню, была! Значит, она пропала; и причины ему быть, этому инструменту, тоже. Такого быть не может. Глажу лицо, смотрясь в стекло. Гладкое, хорошо.

На моей макушке горка, выглядит как осьминог, и сотни его щупалец сползают на лоб. Я касаюсь их, слегка дрожа, словно обжечь могут. Почему я боюсь? Что следует за этим ласковым словом?

Я открываю дверь соседней квартиры, на полу все еще лежит безжизненное тело старой женщины. Лицо белое, прямо у порога уткнулась носом в стену. Бумажки нет, значит, мне все равно. Нужно помнить, нужно помнить каждое слово, иначе быть беде. Быть тому, чего, может, и не осталось больше в моей памяти, но чувство о нем прочно засело в каждой клетке, в каждой пролитой слезе.

Переступаю через женщину. Захожу на кухню. Там старик и девочка лежат в обнимку. Тоже белые, тоже без бумажек. Распухли со вчера. Кто они? Любовники, наверное. Над ними кружат черные мухи. В холодильнике еще полно еды. Беру все, что в руки помещается. На какое-то время хватит.

Замечаю на столе вещицу. Блестящую, из чистого пластика. С колесиком и кнопкой на конце. Руки еще помнят. Из нее поднимается лепесток оранжевого цвета с синим основанием и неловко дрожит. Подношу его к ладони, и моментально кожа становится красной. Бугрится. Всплывают бесцветные пузырьки. Вдруг палец соскальзывает с кнопки, и лепесток исчезает.

Что это? Зачем оно существует? Чтобы делать такое? Вредный лепесток.

Вернувшись в квартиру, я вижу брата, лежащего у входа в спальню. Сдерживая радость, я падаю на колени, обнимаю его. Прополз! Он полз! Значит, помнит, значит, снова пойдет. Я беру веревку, закинутую через железку, торчащую из потолка, завязываю ее вокруг живота брата и тяну на себя. Его тело поднимается. Слегка касаются ступни пола. Другой конец веревки я привязал к батарее.

Схватив его за ноги, я медленно повторяю ими движения ходьбы. Давай, мы уже это делали. Ты можешь. Надеюсь и плачу ради того, чтобы получилось. Но стоит только ослабить натяжение веревки, мой брат сразу же валится, как брошенная куртка. Опускаюсь к нему, целую и замечаю, как на задней части шеи появились такие же белые пузыри, как у меня на руке. Только больше. И кожа черная, шелушится. Почему? Ведь не было лепестков у нас нигде, как они добрались до брата?

Он открывает рот. Я в ужасе опускаю ухо к его губам, и дыхание обдувает меня, а затем жадно всасывает. Мой брат задыхается. Он забыл, как дышать. Нет, нет, нет! Закрываю его рот своим, начинаю дышать в него, отдавать все то, что сам могу вместить. Сердце стучит с такой силой…

Его нос посинел. Покрылся бесцветной пленкой.

Не думая, я достаю из кармана ножницы и засовываю ему их в шею. Ему нужен воздух! Раз, два, три, много раз, пока грудь не замерла. Пока мои руки не покрылись краской. Почему они красные? Почему пахнет железом?

Так не дышат.

Все вокруг нас мокрое. Моему брату уже не помочь. Чтобы я ни натворил – теперь он не мучается.

Кое-как я поднимаю его и выношу наружу. Тяжелый. На втором этаже я чувствую дрожь в ногах, будто пол содрогается. И уже на пороге того места, где мы жили, падаю, прижатый человеческим телом. Кто это? Я его держу. Зачем? Значит, мне он нужен был. Что это у него на лбу?

БРАТ – ЛЮБОВЬ.

Что такое брат?

Что-то важное… Но почему? Плевать. Я не отпускаю тела. Тяжело!

Устало я толкаю дверь и ползу дальше, держа между ног человека. Тащу нас к туману. Он стал еще гуще. Непроницаемый, как бетон. Будто за ним ничего и не было никогда, но я еще помню. И слово церковь и… Как его? Здание, где живут люди. Такое слово, способное насытить душу покоем. Не помню…

Теперь главное – не забыть, что такое дышать. Я повторяю это слово, и повторяю, и хочу, чтобы оно неслось по аллее, как радостная весть, и его услышали все. Но вокруг никого, кроме меня. И тела с бумажкой на лбу.

В корнях я увидел что-то. Тоже тело, но другое. На лбу колышется бумажка с надписью ЖЕНА – ЛЮБОВЬ. Почерк мой, но я больше не помню, что это такое: жена – любовь. Из нее текло, как из другого тела. Тот же цвет, застывший у меня на руках.

Значит, мы вместе. Значит, мы что-то значим.

Живот жены распух. Приложился к нему ухом, надеясь услышать, что там внутри. Ничего. Поднявшись, я вижу, как из промежности тела течет, не переставая, ручеек, будто в теле было нечто большее, чем оно является. По краям этого ручейка застыла багрянцевая крошка.

Я оставил человека рядом с другим, и, впиваясь ногтями в кору дерева, попытался подняться. То, что висит у меня ниже пояса – вялые, как плавники. Что это? Они больше не держат. Хватаюсь за ветку и смотрю на тела, на их умиротворенные лица.

Отпускаю хватку. Скатываюсь вниз. Раз уж мы вместе, раз мы единое целое, я лягу между ними. Между БРАТ и ЖЕНА. Нам надо быть вместе. А где моя бумажка? Трогаю лоб – ничего.

Над нами серое небо. Похожее на хлеб, но не кормит. Куски его становятся серее. Крепчает туман, подползает все ближе. Серое сереет, его не остановить.

Я опускаю шею. Пытаюсь кричать. Но голоса нет. Давно ли люди его лишились? Я бы хотел спросить тела рядом со мной, что произошло, почему, и главное – за что? Может, они знают, может, они объяснят. Открываю рот и не издаю ни звука, как бы ни пытался. А мне надо сказать, мне очень надо это сказать: мы исчезаем.

Но я не могу. И некому это услышать. Никто нас не спасет, даже если я найду слова о помощи.

май 2023 – июнь 2024