Мозг Си-Ай, привыкший запоминать всё с фотографической точностью, запечатлел, как рука бедняги-сержанта скользнула сквозь рассыпающуюся, исчезающую прямо под ней, материю. Вдоль его запястья скользнуло тёмное контрастное пятно, как будто живой человек шагнул немного вперёд, навстречу сильнейшему источнику света, а на его месте очутилась его тень. Человек шагнул ещё дальше. Тень поблекла и растворилась в окружающем пространстве. Мозг Си-Ай запомнил и лицо Пи-Ти: отвисшая челюсть, в глазах – ужас перед неизвестным и неуправляемым.

Немая сцена и торжествующая Тьма, будто в неё закачали адреналин, и она теперь выплёскивала его бурными овациями, щедро раздаривая своим любимцам целые букеты Об-рока.

Часть 2

«Страсти потихоньку утихли, заваленные кипами «дел» в секретных отделах спецслужб бело-синих. Удовлетворённые зрители, негромко переговариваясь и покашливая, расселись по своим местам и приготовились дальше поглощать сценические изыски и деликатесы, приготовленные невидимым режиссёром и исполненные актерами. Они, не отрываясь следили за каждым действием, словом и шагом на освещённом пространстве, даже не подозревая о скрытой титанической работе. Копошащаяся армия служащих невидно и неслышно исполняла свою работу в узких пространствах помещения под сценой, похожего на трюм, а также за кулисами. Они приводили в движение скрытые механизмы, властвовали во мраке, ловко снуя между зрительскими рядами, рассаживая, раздавая программки, всем своим видом готовя к пиршеству».

Перо тихо упало на мягкий зелёный бархат, которым была обшита столешница богато инкрустированного золотом стола. Тень устало откинулся на высокую спинку кресла. Кожа кресла приятно скрипнула под своим хозяином, услужливо принимая форму его тела.

С тех пор, как он покинул авиабазу 509-ой специальной авиагруппы на затерянном где-то на просторах океана острове, минуло много, много лет.

Тень изменился. Он изменился внешне, превратившись в солидного мужчину с посеребрёнными висками, занимающего высокое положение в обществе. Изменился ли он внутренне? И да, и нет. Он уже не метался, как ополоумевший по сцене между реквизитом и актерами, каждый шаг его приобрёл степенность и был продуман и рассчитан заранее. Да и само положение, высокий пост обязывали вести себя сдержанно, деловито, а порой даже высокомерно. Он соглашался с таким положением вещей, следуя старой пословице: «В чужой монастырь…» – соглашался, как турист, заходящий в чужой храм, – уважительно, оставаясь при этом приверженцем своей веры.

Он вздыхал, примеряя перед зеркалом торжественные смокинги и читая протоколы встреч. Вздыхал потому, что в тщательно скрываемых глубинах его души жил тот испуганный мечущийся чудак, взирающий на мир глазами новорождённого. Он безропотно соглашался с фактом своего появления-рождения, по-младенчески проникновенно и в то же время отстранённо вглядываясь в новые лица, не понимая, но прощая им всё.

До сих пор он не раскрыл тайны своего проникновения в этот декоративно-хрупкий искусственный мир. Но многое понял о самом мире. О его законах, базисах и надстройках. Многое ли?.. – Тень выглянул в окно. Внизу широко раскинулась красивая площадь, покрытая стёртым (не раз отреставрированным) тёсаным камнем. По периметру, перемежаясь с разноцветными флагами, росли ровными рядами стройные деревца, чья природа вся была во власти садовника. – Вся ли?.. – За деревцами прятались прекрасные здания, шедевры архитектурной мысли: напыщенные дворцы, гордые залы для приема гостей, строгие хранилища, в недрах которых сохранялись неприкосновенными реликвии и символы, остроконечные, похожие на протыкающие небо иглы храмы Совета Спиритуса, храмы Красного Культа, храмы Красного Искуса и храмы Красной Алфизики.

Сама площадь находилась на закрытой территории резиденции Красного Диктатора, Неограниченного Вождя Южного Союза, Верховного Узурпатора Объединенных Территорий – правителя одной четвёртой части известного мира называемой Красные Берега.

Кроме Красных Берегов, существовали также: Нефритовые Долины, Белые Просторы и Синие Небеса. И каждая из этих частей занимала свою, строго оговариваемую многочисленными договорами, «красными линиями» и соглашениями часть «сцены».

Почему возникло такое, глупое на первый взгляд, деление и когда это произошло? – Тень зевнул, блаженно прикрывая глаза, – история, конечно, может ответить на поставленный вопрос. Более того, она может предоставить неоспоримые. на первый взгляд, факты и артефакты. – Тень поднял руки и потянулся. – Нужно отдохнуть – притомился… Всё может быть, да вот закавыка: история пишется на подмостках, где даже сам свет изменчив, не говоря уже об участниках спектакля, греющихся в его лучах. А он (свет), знай себе, меняет стеклышки: о, какой чудесный красный! ах, изумительный зелёный! целомудренно белый! небесно-синий! Играет: а, , я их смешаю… Что история – декорации, реплики, и всё, что служит для эпизодов и мезансцен под названием «жизнь». Все видят актёров-людей, и никто не видит работников сцены – декораторов, осветителей. История может подробно объяснить, как работает фурка (приспособление для передвижения декораций) или телария (приспособление для их смены), но что руководило теми, кто управлял этой техникой – незаметными служащими театра? Остаётся тайной. Какие страсти и мысли обуревали их в ту или иную секунду?..

История – наука глаз и ушей. Их продолжение сквозь время, душевные переживания, предпочтения и неприязнь не способствуют её объективности. История – своеобразный театральный бинокль, рассматривающий из настоящего далёкое прошлое. Что в нём удастся рассмотреть? Царапинку, пылинку на линзе?

Тень встал и прошёлся по просторному кабинету, разминая затёкшие руки и ноги. Покачавшись с пяток на носки, подошёл к высокому арочному окну.

До сих пор он не знает тайну своего появления здесь.

До сих пор не может поверить, что всё обозреваемое им: бескрайние просторы, огромные города и мириады людей – театр! «Какой же это театр?» – возмущался разум. «Театр, театр», – старчески скрипел добродушный Цивилиус. И он соглашался, задумчиво подперев руками голову перед пустой суфлёрской будкой.

Прошло много лет, пора бы ему превратиться в старого театрала, умеющего ловко добывать контрамарки, знающего все служебные входы, иные потайные лазы, ведущие к гримёрным и кабинетам. Но всё, что он успел за свою долгую жизнь здесь, так это близко познакомиться с милым разговорчивым суфлером. Актёры-люди? Только те, что на сцене… До сих пор остаётся загадкой за семью печатями незримая духовная связь, существующая между актёрами и Великой Тьмой «зрительного зала», в которой обитает (по крупицам скупой информации, случайно сорвавшимся с губ Цивилиуса) всесильный Триумвират.

«Много или мало для седеющего мужчины? Хм», – Тень выглянул в окно.

По мощёным мостовым сновали важные пурпурные накидки душегубов, накрахмаленно строгие красные рубашки душеприказчиков, вечно согбенные оранжевые куртки душелюбов. Они все куда-то стремились, и с высоты многочисленных этажей можно было себе представить, что стремились, движимые одной общей идеей. «Наверное, так оно и есть, – потешил своё тщеславие Тень и тут же опустил себя на землю. – Гордец! Всё, чему ты научился здесь – высокое и неприступное самомнение. Они бегут, подгоняемые одним только Об-роком. Вот она, по-настоящему движущая сила, заставляющая вскакивать людей с постелей и бежать, сталкиваясь друг с другом, участвуя в этом удивительном спектакле.

– Размышляешь.

Тень быстро обернулся. – Ну, конечно же – Цивилиус. А кто же ещё, кроме него, может вот так беспрепятственно проникнуть в святая святых – резиденцию правителя?

– Да.

– Не устал?

– От чего, – не понял последнего вопроса Тень.

– Познавать.

– А разве можно устать? Процесс-то бесконечный.

– Вот поэтому – изнурительный. Получается, как бы бесцельный.

– Ты можешь предложить компромиссный вариант? – Тень уже давно знал своего безликого собеседника. Контрвопросы заводили и так разговорчивого «старика», вынуждая нечаянно проговариваться, выдавая загадки и ребусы театральной жизни.

Хотя, если быть справедливым, Цивилиус умел хранит тайны. Тень даже подозревал, что «утечка» происходит умышленно, тем самым подталкивая его к каким-то действиям.

– Компромисс познанию? Покой.

– Что-то я тебя не пойму, дружище. По-твоему, получается, что нужно, сложа руки, уподобиться каменному изваянию и жить, взирая немигающими глазами на пробегающее мимо время?

– Вот говорю с тобой и задаю себе вопрос: другие на «сцене» такие же, как и ты, или всё-таки получше?

– Что значит «получше» или похуже? – обиделся Тень.

– Прости, не хотел тебя обижать. Я ведь не слышу остальных участников действия.

– Как же ты их не слышишь, если они озвучивают твои подсказки.

– Не мои, хотя, и то верно… Странно, тебя-то нет в сценарии, но я как будто слышу собственное эхо. Забавно. Крикнешь, а в тебе с не-большой задержкой откликается. – Голос словно где-то остановился, застрял и вернулся. – Тебя нет в сценарии, прекрасно, мы будем импровизировать. Тебя убили, чудненько, твоя тень ещё послужит нам.

– Чего-о???

– Так, и о чём же ты размышлял? – прохрипел Цивилиус (Тень представил себе, как он устраивается поудобнее, приготовившись слушать). Уж не о вопросах ли мироустройства? Можешь не отвечать. Я знаю, в твоём случае ответ будет утвердительным.

– В моём?

– Остальных беспокоит только Об-рок.

Нет, он точно читает мои мысли, – смутился Тень – ему не очень-то хотелось, чтобы кто-то без разрешения вламывался в его интимное пространство и рылся в личных вещах. Должно же быть такое место, где можешь остаться один на один с собой!..

– У тебя вполне резонно возникает следующий вопрос: откуда я узнал твои мысли? При условии, что я их всё-таки угадал. Тень, мы давно знаем друг друга, пора бы уже понять: я не познаю мир, я его часть. А от самого себя секретов быть не может. Ты потому мне и интересен, что не похож на остальных, марионеточно вздёргивающих руки и восклицающих: «быть или не быть…» ну, конечно же – быть на этой сцене. Ты же не покидаешь её. Более того, всеми силами цепляешься за её поверхность, порой сдирая кожу с рук и оставляя кровавые следы. Удивительное сценоутверждение себя, любимого, до самоуничтожения!

Старик замолчал на высокой ноте, переводя дыхание.

– Ты угадал наполовину, Цивилиус, – вклинился в паузу Тень, зная словоохотливость своего друга. – Я тоже задаю себе этот сакральный вопрос.

– Задаёшь, конечно. Но, надеюсь, с другим подтекстом. Ведь большинство интересует, насколько хорошо их alter ego уживается среди остальных малосущественных деталей. Насколько ему комфортно и безопасно. Но никто не спросит, насколько этим самым деталям удобно рядом с нами? Вот почему все на «сцене» живут Об-роком. И если кто-нибудь ответит тебе, что Об-рок безразличен ему и он готов на самопожертвование, спроси его: на самопожертвование во имя себя, во всех проекциях: в прошлом, в настоящем и в будущем? Посмотри, как они ведут себя в светозарных лучах. Как горят их глаза, а слова наполняются высокой патетикой, руки – полётом. Меняется не только тембр голоса, внутреннее содержание приобретает новые формы. Их плоть всего лишь одежда, антураж. Её с удовольствием примеряют, вертясь перед молчаливым зеркалом, и также легко и с радостью расстаются с ней в ожидании новых увеселений и утех. И только то, что скрывает ткань, остаётся неприкосновенным. А именно оно является сутью каждого живущего под лучезарными лучами. Оно бесплотно, его даже трудно назвать призраком или фантомом. Так – нечто. Но это нечто и заставляет всех двигаться, дышать, цепляться, страстно желать и чувствовать. Как ветер наполняет занавески жизнью, так и оно – нечто – наполняет глаза трепетной искрой, а слово – звуками.

Старик замолчал. Сохранял молчание и Тень. Между ними давно установился негласный договор, по которому Цивилиус был словоохотливым, а Тень – благодарным слушателем. И обоих до сих пор устраивал каждый пункт данного договора – в нём не было взаимоуступок и скрытого преследования личных интересов.

– Ты страшишься мрака у твоих ног? Ты боишься оступиться и упасть, поглощаясь его чёрной бездонностью? Верно?

Вопрос, заданный Цивилиусом, застал Тень врасплох. Он ожидал продолжения и уже приготовился слушать, по привычке улавливая полунамёки, подобно откровениям между строк. А тут его взяли за руку и вывели на освещённую авансцену.

– Страшусь ли я? – с трудом подбирая слова начал Тень, переплетая у груди пальцы рук, и в следующее мгновение, будто делая вдох, перед тем как нырнуть, быстро произнёс, – да, страшусь, Цивилиус. Безвестности.

– То есть – смерти?

– Смерти? Ты же знаешь, Цивилиус, я вроде как умер… Нет, не смерти я боюсь, тем более, ты сам говорил: смерть всего лишь одна из форм бытия.

– Говорил. Значит, тебя страшит небытие.

– Да. Во мраке незримо присутствует отрицание моей сущности. Я бы даже сказал – сути. Другие вокруг меня имеют некую незримую связь с Тьмой. И связь эта обоюдна и желанна. Они все живут мраком и тянутся к нему, как тянутся щенки в поисках кормящего их соска. А меня ничто не связывает с этим сумраком. Тьма подобна безжизненной высохшей пустыне, где ожидает неминучая жажда и гибель. Я знаю, что мрак скрывает от меня. Вернее было бы сказать, догадываюсь. Я смутно, но помню самый первый миг моего появления здесь. Вот, стою на границе мрака и света, и вижу неясные тени, сидящие в креслах. Неустанные двери, пропускающие входящих… – Тень остановился посередине кабинета. Он всегда, когда размышлял или находился в сильном волнении, ходил по кабинету. – Да-да, тени, похожие на людей, – он взглянул на пустую суфлёрскую будку, будто хотел сказать: ну подскажи, помоги!

Суфлёр молчал.

– Меня нет в сценарии, а они все – есть, – с горечью произнёс Тень. – В этом – некий смысл.

– Ну-ну, не прибедняйся. Судя по пурпурной накидке на твоих плечах, ты нашёл себя здесь и довольно-таки неплохо устроился. Побольше оптимизма, мой друг.

– Плащ, говоришь? Это лишь знак моего особого положения, больше похожего на положение монаха-пустынника, неожиданно оказавшегося в самой гуще городской толпы. Из тишины размышлений и духовных поисков, отрицающих всякую чувственность, вдруг оказаться среди многоголосой, кипящей страстями толчеи. Невольно все обратят внимание. Кто-то, чертыхаясь: чего, мол, встал? Кто-то, незлобно усмехаясь: чудак человек! А кто-то, крутя пальцем у виска. Но заметят все. А ты стоишь и смотришь на них глазами младенца, впервые соприкасающегося с проникновенной и необъятной вселенной. Глазами, умеющими заглядывать в самую глубину души и читать в ней, как в открытой книге. Мне просто повезло. Я оказался среди людей, устремленных к одной общей цели. Меня подхватило течением жизни и, словно песчинку, вытолкнуло наверх.

– Течение унеслось, а ты остался.

– Течение подчиняется берегам и дну. Песчинка, хоть и стирается о камни, не меняет своей природы. Я по-прежнему в течении и, по-прежнему – песчинка, не растворившаяся в нём.

– Ты начал уставать от жизни – много философствуешь, – саркастически улыбнулся в седую шелковистую бороду Цивилиус.

– Да, я начал уставать от жизни. Сначала мне нравилось бежать со всеми. Я был восхищён духовным порывом бегущих. Мне казалось, ещё мгновение – и озарённые высокой идеей люди хлынут вниз, во мрак и разбудят, осветят его своим горящим сердцем.

– Так-так, интересно. А они неожиданно замерли в нерешительности у самого края, не решаясь шагнуть дальше, – Цивилиус (Тень представил себе эту картинку) самодовольно потирал сморщенные руки, как бы говоря: а я вам говорил! – Ты устал не оттого, что бежал. Тебя кольнула мысль: куда и зачем? Ты оглянулся. Кругом синие задыхающиеся лица. Локти. Жажда быть первым. И где тот товарищеский задор на старте, когда все ещё вместе? Дистанция раскрывает характеры и расставляет всех по своим местам. Сильные и выносливые впереди. Хитрые и умные – за ними. Слабых волокут, чертыхаясь, или бросают на обочине – в зависимости от необходимости их присутствия на финише.

Когда мы с тобой познакомились, ты был невинным младенцем. Зачатый роком, принятый на руки добродушной судьбой. В твоём лице я обрёл не просто ещё одно действующее лицо, лицемерно внимательное и приторно услужливое, как в большинстве случаев, но я обрёл друга. Часы на фронтоне над парадным входом начертили в небе магические круги и увлекли за собой младенца. И он доверчиво пошёл, слушая в дороге небылицы и рассказы о всемогуществе милующего и карающего царя, о парящей словно лебедь царице, об их славной дочери и о великих богатырях, числом двенадцать, восседающих за круглым столом и справедливо управляющих благодарным народом. Так, за разговорами младенец не заметил, как выросло и окрепло его тело. Он возмужал и забыл младенческие радужные сны. Царь хлопнул в ладоши, часовой механизм щёлкнул, раздался мелодичный бой звонкой меди. Вслед за царём поднялась царица и, обойдя вкруг стола, замерла рядом с ним. Около родителей радостно запрыгала цесаревна: пир, пир, пир! Богатыри преобразились. Двери раскрылись настежь, и внутрь ворвалась ветреная, разноцветная свита шутов и шутих, гусляров и дудочников. Всё закружилось и понеслось в весёлой и разудалой пляске. Время пира! Бедный младенец – забыт, заброшен, как ненужная и старая кукла.

Цивилиус вздохнул, упирая старческие руки в колени и качая головой.

Тень ждал продолжения, но его не последовало.

– Ты хотел сказать… Цивилиус!

Суфлёрская будка по обыкновению была пуста. На столе мелодично звенел телефон внутренней связи. Тень раздосадованно подошёл к столу и снял трубку. По опыту он знал: Цивилиус не будет сорить словами почём зря.

– Тень слушает, – выдохнул он свою досаду в трубку.

На другом конце провода знакомый голос его секретаря сообщил ему:

– Извините, если помешал вам, но вас просил зайти Эф-Кэй. Он у себя в кабинете.

– Спасибо. Иду.

Тень мягко положил трубку. Субординация, правила, чтоб их… – раздражение не покидало его. – Раньше он просто зашёл бы ко мне, обнял и, развалившись в кресле и выпуская в воздух сизый сигарный дым, приятельским тоном произнёс бы: «Послушай, старина…» То было раньше, а теперь мы – признанные всеми Красные Берега, а он Гонаци.

Что же хотел сказать мне Цивилиус? – Тень потёр ладонью лоб, – царь, часы, младенец. Ахинея какая-то, на первый взгляд. Но что он хотел сказать?..

* * *

Взяв папку с бумагами, Тень вышел в коридор и, неслышно ступая по мягкому ковру, направился к лестнице. Нужно было подняться на четвёртый этаж дворца.

Эф-Кэй откинулся на спинку дивана, заложив руки за голову:

«Время диктует новые задачи. Никак не думал, что после победы они многократно усложнятся».

Диван стоял на балконе, прикрытый от жаркого светила матерчатым козырьком. Вдалеке, прячась за полупрозрачной пеленой, над крышами домов плавилось море.

Оно было таким же и много лет назад, когда мы, молодые и задорные, увлечённые великой идеей, шагнули на этот берег и перекроили его историю. Какие были прекрасные времена, – Эф-Кэй глубоко вздохнул. – Мы были похожи на детей. Не задумывались о завтрашнем дне, не беспокоились, как выглядим в глазах остальных. Более того, мы несли свободу, не требуя ничего взамен. Даруя.

Эф-Кэй затянулся сигарой и, как бы соглашаясь с чем-то, покачивая головой, выпустил сизое облачко дыма, напуская густой туман на далёкие горизонты.

Всё когда-нибудь становится «в прошлом». Мы достигли берега своей мечты. Мы подняли флаг свободы. И это уже в прошлом. – Эф-Кэй поднёс к лицу листы бумаги, заполненные ровным печатным шрифтом, и снова пробежал по тексту. Затем затянулся ещё и с силой, сложив губы дудочкой, выдохнул. Листы зашелестели, растворяясь в голубоватом тумане. Туман подхватил буквы и закачал их в воздухе подобно набухающим каплям, вот-вот готовым сорваться на землю. – Нас втянула воронка времени и поглотила со всеми потрохами. – Эф-Кэй тяжёлым взглядом посмотрел поверх листов прямо в лицо Тьмы, – раньше мы не замечали её… Или делали вид, что не замечаем? А теперь? Теперь она неотступно преследует нас. Харизма. Будь она проклята! Им нужен не лидер, им нужна харизма. Не я, а они слепили меня по своему образу и подобию.

Мягкой трелью ожил телефон.

– К вам Тень.

– Что за чертовщина, пусть входит.

– Я подумал… – секретарь был явно смущён и озадачен.

Трубка жалобно клацнула, её пластмассовая душа была возмущена таким неаккуратным обращением.