– Я бы не стал преувеличивать, но да – мы старые приятели. Мы ведь еще в Чернобыле познакомились. Я прибыл с группой ликвидаторов, когда он, в качестве врача, уже три дня помогал пострадавшим. В те дни он был заядлым трезвенником, запаха спиртного на дух не выносил. Всё изменилось, когда от него ушла жена. Это было в начале девяностых.

Мне хотелось расспросить о причинах её ухода, но воспитание не позволило, а Пахомов не стал вдаваться в подробности.

– Ликвидация как-то сказалась на вашем здоровье? – предпочел я сменить тему.

– Раз в два-три года стараюсь проходить обследование в городе. С моим иммунитетом врачи обещают мне жизнь до ста лет. Разве что сердце может подвести. А вот что касается Безбородова – не знаю. Он не из тех, кто привык жаловаться.

– Спасибо за беседу и за чай, – произнес я, глядя на чаинки, плавающие на дне стакана. Будь Каринэ Еприкян жива, она наверняка предложила бы мне погадать на них.

– И вам спасибо, Алексей Дмитриевич. Потребуется помощь – обращайтесь.

– Кстати, о помощи. Вы не знаете, где здесь можно купить мышеловку или яд?

– Зачем? – Пахомов кивнул на кота. – Тимофей справится с грызунами лучше любой химии. Можете забрать его к себе на пару дней. Он выселит мышей, да и сам запах кота распугает остальных «гостей». Ну что, Тимошка, пойдешь к дяде Алексею?

Кот мяукнул и принялся разминать передние лапки, вонзая когти в мое колено, словно примеряясь к будущей охоте.

– Спасибо.

– Не за что. – Мой сосед поднялся, сполоснул посуду под краном и выключил плиту, погрузив кухню во тьму. – Я бы советовал вам купить завтра молока и поставить блюдце на подоконник. Угостите барабашку. Вдруг в шуме повинен всё же он, а не мыши…

3.

Меня разбудило урчание Тимофея. Кот восседал у меня на груди, а его единственный глаз глядел с явным укором. В зубах он сжимал крупную дохлую мышь. «Пока ты дрых, я трудился не покладая лап», – словно говорил его вид. Я одобрительно погладил его по мохнатой голове, и урчание мгновенно прибавило громкости.

Встав с кровати, я быстро собрался: оделся, умылся, привел себя в порядок и отправился на службу. Утром нежелание снова встречаться с Безбородовым стало еще острее, чем ночью. И всё же я заставил себя перебороть это чувство. В конце концов, я уже не тот мальчишка, что шел в первый класс с букетом гвоздик для учительницы.

В больничном коридоре, как и накануне, было не протолкнуться. Казалось, все жители поселка разом захотели попасть на прием к терапевту – лишь бы оттянуть визит к Безбородову. Среди ожидающих я заметил вчерашнего хулигана «Петю». Увидев меня, он тут же отвел глаза. Рядом с ним сидела та самая продавщица – как выяснилось, мать и сын. Проходя мимо, я расслышал её суровый шепот: «А я ведь тебя предупреждала, и не раз: мой руки перед обедом! Вот и подхватил глистов».

– Мама! – сквозь зубы прошипел парень, заливаясь краской.

Дальнейший их разговор заглушил тяжелый взгляд Магдалины Алексеевны. Я поздоровался с ней, но, не дождавшись даже сухого «здрасте», проследовал дальше. За дверью с табличкой «Только для персонала» я спустился по лестнице. Лифт находился чуть поодаль, но его обычно использовали для перевозки каталок с усопшими, и пользоваться им без нужды не хотелось. Миновав прозекторскую, я открыл дверь кабинета патологоанатома.

Несмотря на то что до начала смены оставалось полчаса, Безбородов уже был на месте. Он сидел за столом и заполнял журналы. Гладко выбритый, пахнущий ядреным «Тройным» одеколоном, с влажными седыми волосами, зачесанными назад. Подняв голову и увидев меня, он вздрогнул и разразился руганью:

– Бляха-муха, невезуха! – от его резкого крика рыбки в аквариуме на тумбочке испуганно метнулись в укрытие.

– И вам доброе утро, коллега.

– Какой я тебе нахер «коллега», печень с кистой! – Как оказалось, трезвый Безбородов был еще менее дружелюбен. Впрочем, я заранее накрутил себя и был готов держать оборону. – Вчера я думал, что ты мне с бодуна привиделся. И вот те нате – хер в томате! Пришел! Улыбочку свою нацепил… Аж тошно. А ну, покинул отделение! Живо!

– Александр Викторович, я проделал долгий путь не для того, чтобы выслушивать оскорбления. Нравится вам это или нет, я буду здесь работать. Вы – человек в возрасте. Рано или поздно вам придется уйти, и тогда поселок останется без специалиста. Что тогда прикажете делать?

– Вот когда я почувствую, что спекся, или вовсе подохну прямо здесь, тогда и приходи! А сейчас – пошел прочь и не мешай работать!

К счастью, старику хватило благоразумия не вскакивать и не пытаться вытолкать меня взашей. Он замер, судорожно сжимая ручку, зависшую над журналом.

– И вы всерьез полагаете, что больница в мгновение ока найдет вам замену? – холодно спросил я. – Я не намерен ждать, пока с вас сойдет спесь.

– А мне плевать! Пусть после меня хоть сам Селин в кишках ковыряется!

– Возможно, вы злы на него или на меня. Но жители Старых Вязов – ваши соседи, друзья и знакомые – не должны страдать из-за наших натянутых отношений. Работа, особенно столь специфическая, как наша, должна продолжаться вопреки любым разногласиям.

– О, да ты у нас дипломат, – уже спокойнее пробормотал Безбородов, дописывая строку и ставя размашистую подпись. – Печешься о людях, которых в глаза не видел. Наверное, это помогает тебе ладить с живыми, но ты понятия не имеешь, что нужно мертвым. А здесь именно они – главные.

– Так научите меня.

– «Научите его»… – передразнил патологоанатом, хотя в его голосе уже не было прежней ярости. – По-твоему, это так просто?

– Нет. Но у нас впереди не один месяц. Возможно, полгода. К тому времени вы успеете убедиться в моих способностях и со спокойной душой оставите своих покойников в надежных руках.

– Видишь ту полку? – Безбородов ткнул ручкой себе за спину. Там стоял старый шкаф со стеклянными дверцами, до отказа забитый книгами. – Чтобы приблизиться к моему уровню хотя бы на десять процентов, тебе придется проглотить всю эту макулатуру.

– Готов начать прямо сейчас, – незамедлительно заверил его я, тактично умолчав, что про «десять процентов» он явно загнул. – Практикой займемся в рабочее время, теорией – по вечерам.

Безбородов всё же поднялся. Не для того чтобы прогнать меня, но и не для того, чтобы закрепить мировую рукопожатием. Я предусмотрительно отступил, давая ему дорогу.

– Идем со мной, – хмуро бросил он, махнув рукой.

Мы вышли в прозекторскую. В холодном белом зале, помимо вчерашнего мужчины, на каталке лежал второй покойник. Безбородов остановился возле «новичка», привычно шурша мусором в карманах халата.

– Вот тебе практическое задание. Хочу понять, чего ты стоишь на самом деле. Проведи вскрытие и поставь диагноз.

«А вот и испытание», – промелькнуло в голове. Ладони мгновенно стали влажными. Вытерев их о штаны, я натянул белый халат и медленно подошел к каталке. Безбородов, уже облачившийся в перчатки и марлевую повязку, небрежным жестом бросил мне второй комплект. Я поймал его на лету, стараясь выглядеть уверенно, хотя пальцы подрагивали.

Натянув латекс, я потянулся к папке с историей болезни, лежавшей на теле, но Безбородов перехватил мою руку и буквально вырвал документы.

– Хочешь стать настоящим патологоанатомом – приучайся не читать «филькину грамоту» местных эскулапов, – отрезал он, швыряя папку на стул. – Они там горазды понаписать всякого, лишь бы прикрыть свои огрехи. Ты здесь для того, чтобы поставить окончательный диагноз. Твоя задача – подтвердить или опровергнуть их выводы, глядя правде в глаза. В этом и заключается первая часть твоей работы.

– А какая вторая? – спросил я, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

– Всему свое время. Может, до второй ты и не дотянешь. Дашь деру из моего холодного королевства раньше, чем научишься держать секционный нож.

Старик бесцеремонно подкатил каталку к высокому металлическому столу и сорвал простыню. Под ней оказалась грузная пожилая женщина.

– Чего застыл? Хватай за плечи, помоги переложить.

Я мотнул головой, сбрасывая оцепенение, и вцепился в холодное тело. Оно было тяжелым, неподатливым. Глядя на то, как ловко Безбородов управляется со своей стороны, я не удержался:

– Как вы справляетесь здесь один?

– Это не только моя забота, – проворчал он, налегая всем весом. – По штату положен санитар. Толик… колит ему в «нолик»! Видно, пациентка преставилась поздно ночью, вот он и спустил её вниз на лифте, а сам смылся. Пока я не приду, он в прозекторскую и носа не кажет. То ли лентяй, то ли трус, то ли всё сразу. А ты у нас как – из робкого десятка?

Я заверил его, что нервы у меня крепкие, хотя сам в тот момент не дал бы за них и ломаного гроша. Старик накрыл бедра умершей полотенцем и отступил на шаг.

– Не будь тебя здесь, я бы дождался этого лоботряса. А так… Приступай. Вот стол, вот тело, вот инструменты. Покажи класс.

Я переместился к краю стола. Внутренний терапевт всё еще брал верх над патологоанатомом: я начал осмотр так, словно передо мной был живой человек, поступивший в приемный покой.

Мертвенная бледность в сочетании с одутловатостью лица сразу бросилась в глаза – и дело было явно не в лишнем весе, а в скрытых отеках. Синие губы, сеточка лопнувших сосудов на носу… Это могли быть как признаки застарелой болезни, так и посмертные явления. Нужно было заглянуть в ротовую полость, но я медлил.

– Ты чего над ней колдуешь? – рявкнул мой нетерпеливый Аид. – Работай давай!

Я проигнорировал его окрик. Моё внимание привлекли её руки. Осторожно, боясь нарушить это страшное безмолвие, я повернул ладонь женщины к свету. Ногти были характерной формы – выпуклые, как часовые стекла. Будь она жива, я бы первым делом спросил о болях в груди, об одышке, о страхе смерти и скачках давления. Я бы отправил её на ЭКГ и срочный анализ на тропонин, подозревая худшее.

Но моя нынешняя «пациентка» предпочитала хранить молчание, предоставив мне право самому вскрыть её тайны.

– Итак, Лёшка, что будем с тобой делать? – Безбородов зашел мне за спину и выдохнул эти слова почти в самое ухо издевательским тоном. – Ты напоминаешь мне тех студентиков, которые до беспамятства хотели быть врачами, но падали в обморок при виде крови, не говоря уже о потрохах. Они заканчивали вуз на «отлично», а на практике «сыпались» и бежали менять специальность. Возможно, из них вышли первоклассные педиатры. Возможно, их кабинеты побольше моего, а стены завешаны грамотами по самое не хочу. Наверняка их тошнит от цветов, конфет и коньяка. Но мне их судьба становилась неинтересна в ту самую секунду, когда содержимое их желудков выплескивалось на плитку экзаменационного зала. В тот миг они теряли мое уважение. Становились никем, серой массой, недостойной белых халатов… А ты, Лёшка, из какого теста? Ты пока не облевал мне пол, поэтому я всё еще с тобой разговариваю. И всё же я жду действий. А пока – тишина…

– Мне нужно открыть ей рот, – только и произнес я, игнорируя его тираду.

– Решил зубы посчитать?

Я провел ладонью над подносом с инструментами и выбрал элеватор – стальной крючок на длинной ручке. Молясь, чтобы трупное окоченение не превратило челюсти в монолит, я просунул металл между губ. Раздалось сухое звяканье об эмаль. Крючок с трудом, но вошел, я осторожно провернул его. Рот приоткрылся – этого хватило, чтобы разглядеть кончик языка. Ожидания оправдались: он был значительно темнее остальной поверхности. Я отложил инструмент и попытался закрыть рот покойной, но подбородок упрямо не желал возвращаться на место. После трех попыток я оставил всё как есть.

– У нашей усопшей налицо все признаки инфаркта миокарда. Готов поставить подпись под этим диагнозом.

Я обернулся к Безбородову, надеясь увидеть в его глазах хоть тень признания. Но вместо поражения там закипало негодование.

– Даже если и так! Ты решил, что работа патологоанатома ничем не отличается от терапии? По-твоему, все эти железки здесь для красоты или чтобы в зубах ковыряться? Хватай нож, пилу, что угодно – и вскрывай грудную клетку. Раз ты так уверен, доставай сердце. Я хочу видеть морфологические признаки болезни. И только тогда я позволю тебе расписаться.

Почти минуту мы молча сверлили друг друга взглядами. Старик ухитрялся даже не моргать. В конце концов я взял секционный нож.

Работал я в полном молчании. К счастью, Безбородов тоже прикусил язык. Я сделал классический У-образный надрез, разведя лоскуты кожи в стороны. Затем последовала торакотомия – я вскрыл грудную клетку, отложив грудину, по форме напоминавшую костяную бабочку. Спустя полчаса в моих окровавленных перчатках оказался плотный мышечный комок размером с крупное яблоко, который всё это время прятался испуганным зверьком за решеткой ребер.

В процессе я поймал себя на мысли, что Безбородову в его семьдесят приходится несладко. Вскрыть грудную клетку аккуратно – труд физический, почти как дрова колоть. Только здесь вместо щепок летят дурнопахнущие жидкости.

– На эпикарде видны три рубца, – произнес я подчеркнуто бесстрастным тоном. – А также обширные зоны некроза.

– Теперь бери нож и пластуй его. Я хочу, чтобы ты установил тип инфаркта, – так же холодно изрек патанатом.

Я подчинился, отчаянно борясь с рвотным рефлексом и черными мушками, пляшущими перед глазами. Наверняка я был бледен как полотно, но Безбородов, на удивление, воздержался от колкостей. Я нарезал сердце тонкими слоями, словно картофелину для чипсов, пока не нашел искомое.

– Покойная перенесла два субэндокардиальных инфаркта. Третий – интрамуральный – оказался фатальным. Этого достаточно? Или мне еще пожонглировать ими для вашей полной сатисфакции?

– Жонглировать не надо. Но и высший балл ты не заслужил.

– Разве диагноз неверен? – возмутился я.

– Вот тебе мой первый урок, Лёшка, – Безбородов, продолжая держать руки в карманах, принялся наматывать круги вокруг стола. В его голосе сквозила надменность. – Некропсия всегда начинается со вскрытия черепной коробки. Затем – грудная клетка и извлечение органокомплекса. Все органы изымаются в связке, единым блоком. Так легче проводить исследование. И только после этого ты будешь знать наверняка, от чего скончался пациент. Ты же зациклился на сердце. Да, она умерла от инфаркта, но где гарантия, что он был первопричиной? Может, у нее был сахарный диабет, который повлек осложнения? Мы этого не узнаем, а всё потому, что ты халатно отнесся к обязанностям.

– Выходит, я провалил проверку? – устало спросил я, борясь с диким желанием почесать нос под маской.

– Я сказал, что ты не заслужил высшего балла. Это не значит «неуд». Красный диплом тебе пока не светит, но в качестве награды я позволю тебе прочесть медкарту покойницы.

Старик поднял с пола папку и почти торжественно вручил её мне, дождавшись, пока я сниму перчатки и обработаю руки спиртом. Я быстро пробежал глазами лист: хирург в диагнозе не ошибся, но мое внимание привлек другой пункт.

– Здесь стоит подпись родственников… Они отказались от вскрытия по религиозным соображениям.

Мои слова не произвели на старого сумасброда никакого эффекта. Он только громко чихнул в марлевую повязку и сам себе пожелал здоровья.

– Мы ведь им ничего не расскажем. Пусть это останется нашим маленьким секретом.

Старик явно оттаял, в его глазах даже зажглись искорки уважения, но моему негодованию не было предела.

– Да разве так можно?! Вы понимаете, что они могут подать в суд?

– Не на нас, а на тебя, – парировал он. – Формально ты провел секцию, не изучив сопроводительные документы.

Злость вскипела во мне, я сделал шаг к старику, непроизвольно сжав кулаки.

– Притормози! – закричал он, выставив ладони вперед. – Пошутил я. Согласен, виноват. Виноват даже больше твоего. Но, поверь, родственники Галины Федоровны Савченко никогда не узнают правду. К счастью для новичка, ты довольно аккуратно обошелся с её грудной клеткой. Мы вернем телу первоначальный вид. И сейчас я покажу тебе другую сторону нашей работы – «косметическую», после которой Федоровна будет выглядеть как после дорогого салона. Можем даже волосы ей в фиолетовый выкрасить… Шучу, шучу!

Я ушел с работы в седьмом часу вечера. От усталости ноги были ватными, но прежде чем идти домой, я заглянул в магазин. За прилавком стояла уже другая женщина. Я купил пакет молока, стараясь даже не коситься в сторону мясного отдела – от одного вида свежих туш мне становилось дурно.

Тимофей ждал у двери. Во рту он сжимал очередную добычу, на этот раз поменьше. Его желто-зеленый глаз довольно поблескивал. Я откупорил пакет и налил ему молока в блюдце. Заслужил. Затем я достал вторую тарелочку, наполнил её и поставил на подоконник. На всякий случай.

Мне самому есть не хотелось совсем, хотя с момента завтрака прошло больше двенадцати часов. Я решил, что один день без еды не подорвет мое здоровье. Тогда я еще не подозревал, что пройдет три дня, прежде чем я смогу заставить себя проглотить хоть что-то, и этим «что-то» станут три соленых сухаря и зеленое яблоко.