Я проигнорировал его окрик. Моё внимание привлекли её руки. Осторожно, боясь нарушить это страшное безмолвие, я повернул ладонь женщины к свету. Ногти были характерной формы – выпуклые, как часовые стекла. Будь она жива, я бы первым делом спросил о болях в груди, об одышке, о страхе смерти и скачках давления. Я бы отправил её на ЭКГ и срочный анализ на тропонин, подозревая худшее.

Но моя нынешняя «пациентка» предпочитала хранить молчание, предоставив мне право самому вскрыть её тайны.

– Итак, Лёшка, что будем с тобой делать? – Безбородов зашел мне за спину и выдохнул эти слова почти в самое ухо издевательским тоном. – Ты напоминаешь мне тех студентиков, которые до беспамятства хотели быть врачами, но падали в обморок при виде крови, не говоря уже о потрохах. Они заканчивали вуз на «отлично», а на практике «сыпались» и бежали менять специальность. Возможно, из них вышли первоклассные педиатры. Возможно, их кабинеты побольше моего, а стены завешаны грамотами по самое не хочу. Наверняка их тошнит от цветов, конфет и коньяка. Но мне их судьба становилась неинтересна в ту самую секунду, когда содержимое их желудков выплескивалось на плитку экзаменационного зала. В тот миг они теряли мое уважение. Становились никем, серой массой, недостойной белых халатов… А ты, Лёшка, из какого теста? Ты пока не облевал мне пол, поэтому я всё еще с тобой разговариваю. И всё же я жду действий. А пока – тишина…

– Мне нужно открыть ей рот, – только и произнес я, игнорируя его тираду.

– Решил зубы посчитать?

Я провел ладонью над подносом с инструментами и выбрал элеватор – стальной крючок на длинной ручке. Молясь, чтобы трупное окоченение не превратило челюсти в монолит, я просунул металл между губ. Раздалось сухое звяканье об эмаль. Крючок с трудом, но вошел, я осторожно провернул его. Рот приоткрылся – этого хватило, чтобы разглядеть кончик языка. Ожидания оправдались: он был значительно темнее остальной поверхности. Я отложил инструмент и попытался закрыть рот покойной, но подбородок упрямо не желал возвращаться на место. После трех попыток я оставил всё как есть.

– У нашей усопшей налицо все признаки инфаркта миокарда. Готов поставить подпись под этим диагнозом.

Я обернулся к Безбородову, надеясь увидеть в его глазах хоть тень признания. Но вместо поражения там закипало негодование.

– Даже если и так! Ты решил, что работа патологоанатома ничем не отличается от терапии? По-твоему, все эти железки здесь для красоты или чтобы в зубах ковыряться? Хватай нож, пилу, что угодно – и вскрывай грудную клетку. Раз ты так уверен, доставай сердце. Я хочу видеть морфологические признаки болезни. И только тогда я позволю тебе расписаться.

Почти минуту мы молча сверлили друг друга взглядами. Старик ухитрялся даже не моргать. В конце концов я взял секционный нож.

Работал я в полном молчании. К счастью, Безбородов тоже прикусил язык. Я сделал классический У-образный надрез, разведя лоскуты кожи в стороны. Затем последовала торакотомия – я вскрыл грудную клетку, отложив грудину, по форме напоминавшую костяную бабочку. Спустя полчаса в моих окровавленных перчатках оказался плотный мышечный комок размером с крупное яблоко, который всё это время прятался испуганным зверьком за решеткой ребер.

В процессе я поймал себя на мысли, что Безбородову в его семьдесят приходится несладко. Вскрыть грудную клетку аккуратно – труд физический, почти как дрова колоть. Только здесь вместо щепок летят дурнопахнущие жидкости.

– На эпикарде видны три рубца, – произнес я подчеркнуто бесстрастным тоном. – А также обширные зоны некроза.

– Теперь бери нож и пластуй его. Я хочу, чтобы ты установил тип инфаркта, – так же холодно изрек патанатом.

Я подчинился, отчаянно борясь с рвотным рефлексом и черными мушками, пляшущими перед глазами. Наверняка я был бледен как полотно, но Безбородов, на удивление, воздержался от колкостей. Я нарезал сердце тонкими слоями, словно картофелину для чипсов, пока не нашел искомое.

– Покойная перенесла два субэндокардиальных инфаркта. Третий – интрамуральный – оказался фатальным. Этого достаточно? Или мне еще пожонглировать ими для вашей полной сатисфакции?

– Жонглировать не надо. Но и высший балл ты не заслужил.

– Разве диагноз неверен? – возмутился я.

– Вот тебе мой первый урок, Лёшка, – Безбородов, продолжая держать руки в карманах, принялся наматывать круги вокруг стола. В его голосе сквозила надменность. – Некропсия всегда начинается со вскрытия черепной коробки. Затем – грудная клетка и извлечение органокомплекса. Все органы изымаются в связке, единым блоком. Так легче проводить исследование. И только после этого ты будешь знать наверняка, от чего скончался пациент. Ты же зациклился на сердце. Да, она умерла от инфаркта, но где гарантия, что он был первопричиной? Может, у нее был сахарный диабет, который повлек осложнения? Мы этого не узнаем, а всё потому, что ты халатно отнесся к обязанностям.

– Выходит, я провалил проверку? – устало спросил я, борясь с диким желанием почесать нос под маской.

– Я сказал, что ты не заслужил высшего балла. Это не значит «неуд». Красный диплом тебе пока не светит, но в качестве награды я позволю тебе прочесть медкарту покойницы.

Старик поднял с пола папку и почти торжественно вручил её мне, дождавшись, пока я сниму перчатки и обработаю руки спиртом. Я быстро пробежал глазами лист: хирург в диагнозе не ошибся, но мое внимание привлек другой пункт.

– Здесь стоит подпись родственников… Они отказались от вскрытия по религиозным соображениям.

Мои слова не произвели на старого сумасброда никакого эффекта. Он только громко чихнул в марлевую повязку и сам себе пожелал здоровья.

– Мы ведь им ничего не расскажем. Пусть это останется нашим маленьким секретом.

Старик явно оттаял, в его глазах даже зажглись искорки уважения, но моему негодованию не было предела.

– Да разве так можно?! Вы понимаете, что они могут подать в суд?

– Не на нас, а на тебя, – парировал он. – Формально ты провел секцию, не изучив сопроводительные документы.

Злость вскипела во мне, я сделал шаг к старику, непроизвольно сжав кулаки.

– Притормози! – закричал он, выставив ладони вперед. – Пошутил я. Согласен, виноват. Виноват даже больше твоего. Но, поверь, родственники Галины Федоровны Савченко никогда не узнают правду. К счастью для новичка, ты довольно аккуратно обошелся с её грудной клеткой. Мы вернем телу первоначальный вид. И сейчас я покажу тебе другую сторону нашей работы – «косметическую», после которой Федоровна будет выглядеть как после дорогого салона. Можем даже волосы ей в фиолетовый выкрасить… Шучу, шучу!

Я ушел с работы в седьмом часу вечера. От усталости ноги были ватными, но прежде чем идти домой, я заглянул в магазин. За прилавком стояла уже другая женщина. Я купил пакет молока, стараясь даже не коситься в сторону мясного отдела – от одного вида свежих туш мне становилось дурно.

Тимофей ждал у двери. Во рту он сжимал очередную добычу, на этот раз поменьше. Его желто-зеленый глаз довольно поблескивал. Я откупорил пакет и налил ему молока в блюдце. Заслужил. Затем я достал вторую тарелочку, наполнил её и поставил на подоконник. На всякий случай.

Мне самому есть не хотелось совсем, хотя с момента завтрака прошло больше двенадцати часов. Я решил, что один день без еды не подорвет мое здоровье. Тогда я еще не подозревал, что пройдет три дня, прежде чем я смогу заставить себя проглотить хоть что-то, и этим «что-то» станут три соленых сухаря и зеленое яблоко.