Она почти собрала все, как случайно замела кусочек деревяшки в форме лепестка, что попал на совок. Она положила веник на пол и аккуратно присела, согнув колени в одну сторону. Поправила белокурые волосы и тонкими пальцами медленно и осторожно взяла кусочек дерева, чтобы не задеть острые осколки. Что-то сжалось в ее груди, а руки непроизвольно стиснули кусочек дерева. Она резко встала и шатающейся походкой направилась к столику у подоконника. Глубоко вздохнула. Сделала шаг. Зажмурилась и сглотнула. Еще один шаг. Она не хотела осознавать происшедшее, потому что это означало конец. Точный и бесповоротный. Любовь через силу открыла глаза и, словно сквозь бурный поток, продвигалась к столику у подоконника. Ее ноги налились свинцом, в груди что-то раскалилось, а в горле застрял ком. Словно сквозь толщу несущейся на нее воды, она приближалась шаг за шагом к нежеланной цели.

На столе его не было. Ее сокровище исчезло, а его кусочек был у нее в руке. Сердце словно сорвалось вниз, и она упала следом. Теперь она смогла рассмотреть под столом вдребезги разбитую деревянную шкатулку, из которой высыпались украшения, до которых ей не было дела. Эта неказистая, старая деревяшка значила для нее больше всех драгоценностей в ней.

Шкатулку подарил ей будущий муж на новоселье. Это был день, когда началась ее новая жизнь, светлая ее полоса. Когда чужие люди приняли ее, как родную. Она не могла в это поверить, но ее окружили теплом. В день ее переезда они устроили праздник. Весь день был одной счастливой картиной, в большую часть которой она изначально отказывалась верить. Но к концу вечера настроение праздника передалось и ей. И вот, когда день уже клонился к закату, он подошел к ней и, пытаясь выдавить заученные за много дней до этого слова, дрожащими от волнения руками передал ей эту шкатулку.

Это была его первая работа. Его отец, лесник, научил его плотничьему делу. Это была маленькая шкатулка всего несколько дюймов в длину и пару в ширину. Линии резьбы были неказисты, а краски под слоем лака поменяли цвет, из-за чего получилось довольно странное и неопрятное изделие, не больше. Но уже тогда шкатулка стала для нее сокровищем. И сейчас этот Священный Грааль валялся между ножек стола, разбитый в щепки.

Первым ее порывом было закричать в голос и зарыдать. Позвать сына, отругать его, и ругать так, как этого она еще не делала. Что-то лопнуло в ней и начало растекаться по укромным уголкам тела, заполняя их ядовитой желчью и неимоверным желанием вылиться на кого-нибудь, не думая о последствиях.

Но одновременно росло и спасительное чувство материнской любви, пытаясь испарить всю злость и обиду. Из последних сил она убеждала себя, что вины ребенка здесь нет, что ее ярость и обида не принесут никакой пользы, она не получит удовлетворения и только навредит сыну. Она все это понимала, где-то там, в закромах ее сознания, эти мысли спасительным маяком светили ей, и материнские инстинкты сушили вытекающую из раны кислоту и обиду. Потихоньку бушующие чувства стали утихать и покидать ее со слезами, но дальше все пошло наперекосяк.

– Мам? – послышался детский голосок после скрипа двери в комнату.

Мальчик услышал крик матери, начал за нее беспокоиться и решил узнать, что произошло. Сам того не ведая, он стал триггером, запустившим ускоренную реакцию, и гнев матери разгорелся с новой силой. Но только уже не было времени его унять – он сразу метил в цель и поражал. Из последних сил женщина держала себя в руках, она была недвижима и в прямом смысле взяла себя в руки, чтобы удержать от порыва злости. Никогда не давала себе срываться на своем сыне Любовь. Никогда она не ругала и не ругалась на него в порыве ярости и не могла себе позволить сделать это сейчас. Только не так.

Мальчик сделал еще несколько шагов и спросил:

– Что случилось, мам? Ты кричала, – он шел с опаской, но все же шел к своему светочу жизни.

– Сынок, пожалуйста, выйди из комнаты, – дрожащим голосом, глотая слезы, говорила мать.

– Ты плачешь, – продолжал он, – тебе грустно? Прости, что расстроил, – приближался малыш.

– Уйди, – едва слышно выдавила из себя Любовь Петровна. Она впилась пальцами в плечи, чтобы успокоиться, и ком в горле не позволял говорить ей нормально. Надо было либо его проглотить, либо выплюнуть. Вся ее сила воли была нацелена на первое, в то время как присутствие мальчика сопутствовало второму.

Мальчишка не услышал призыва матери к пониманию. Слишком он волновался за нее. Он не представлял, что же с ней произошло, лишь наивно хотел помочь. Прежде он лишь мог наблюдать, как мама прячется, чтобы плакать. Мысль о собственной причастности к ее горю у него не появилась в голове. Он боялся за маму и потому еще раз позвал ее:

– Мам?!

– Да исчезни ты уже наконец! – резко развернулась Любовь Петровна и с силой хлопнула рукой по полу. Ее волосы цвета спелой соломы взметнулись вихрами, заплаканные красные глаза сузились, а тонкие губы поджались к зубам еще сильнее. Внутри нее сейчас воевали две эмоции – злость и тревога, – пытаясь уничтожить друг друга. Она не хотела ранить ребенка, но обида давала о себе знать. – Почему тебе вечно чего-то надо! Никогда не можешь остановиться. Вечно все ломаешь и попадаешь в переделки. А как тебя спросишь, то начинаешь выдумывать небылицы, лишь бы прикрыть свои проступки. Даже сейчас ты не можешь послушно уйти. Достало! Исчезни с глаз моих! – Она хотела попросить сына уйти, чтобы он не пострадал, но каждым словом из прорванной плотины метала в него лезвия, что впивались в маленькое создание.

Она увидела ошарашенное лицо мальчика и замерла – осознала, что натворила, и вся баталия эмоций внутри нее вмиг утихла. Любовь Петровна поняла, что сделала то, чего делать не хотела и всеми силами пыталась предотвратить.

Мальчишка лишь широко распахнул глаза. Затем на них навернулись слезы, но он себя сдерживал. Плакать для него было табу – он единственный мужчина в семье. Его маленькие кулачки были сжаты, а плечи слегка дрожали.

Между ними повисла горячая тишина, что звонко гудела у обоих в ушах.

Мать попыталась выдавить из себя какие-то слова оправдания, но изо рта вырывались лишь короткие звуки, а губы складывались из одной гримасы в другую. Это вывело мальчугана из оцепенения, и он быстро убежал к себе в комнату.

Женщина рухнула, и ее голова упала на руку. Она была бездвижна. Ее дыхание успокоилось. Было поздно, все было сделано, вернее, испорчено. Теперь нужно прийти в себя, чтобы начать все исправлять. Именно это она и делала. Вся обида и гнев исчезли из нее, а им на смену пришло колкое чувство вины. Оно позволяло ей действовать рассудительно. Любовь Петровна лежала на полу гостиной и с каждым глубоким вдохом и выдохом быстро возвращала себе самообладание и трезвость ума. Через несколько минут женщина снова села на колени и рукой зачесала лохмы за голову, шмыгнула носом и поднялась, опираясь руками на колени. Затем еще раз взглянула на утерянное навсегда сокровище. Что-то тянуло ее прочь от этого столика. Так она и поступила. Оставила все как есть и, следуя своему чутью, ушла в ванную.

В зеркале перед ней предстала взъерошенная блондинка с красными от слез глазами и таким же от недавней ярости лицом. Она положила руки на раковину и тяжело выдохнула. Затем, шмыгнув и потерев обратной стороной запястья нос, включила холодную воду. Она набрала в ладони воды и стала умываться. Затем она причесала растрепанные волосы, вытерлась.

– Ну вот, теперь хоть снова похожа на человека, – сказала она, снова взглянув в зеркало. Затем развернулась и пошла к комнате сына.

Она по привычке повернула ручку двери, но дверь не поддалась. Она была заперта изнутри. Ее чем-то подперли.

– Ладно, Люба, ты сама напросилась, – она снова вдохнула и начала: – Сынок? Ты меня слышишь? – попыталась она окликнуть жертву происшествий.

Ответа не последовало.

Мать спиной оперлась о стену у двери и медленно съехала на пол, положив локти на согнутые колени.

– Прости меня, – начала она спокойным голосом, просто выдавая всю правду, что была у нее на руках. – Я не хотела на тебя кричать, обидеть тебя или испугать. Просто ты случайно разбил очень дорогую для меня вещь. Это шкатулка от папы. Помнишь, та, которая была с бабочкой на крышке, – она на время замолчала и прислушалась к ответу мальчишки. Но его снова не последовало. – Я понимаю, что ты случайно, но просто я очень расстроилась. И не сдержалась, – выдохнула женщина. – Я понимаю, что тебе больно, и это было неправильно, – ее взгляд бродил по противоположной стене и пытался за что-то уцепиться, чтобы мысли складывались в голове убедительнее. – Я признаю свою вину и прошу прощения, – взгляд зацепился за часы, – я поступила неправильно, – мать снова замолчала, ожидая реакции ребенка, ее взгляд проходил сквозь часы, а внимание было направлено в слух и внутрь себя. Она думала, как помириться с ним. Но ответа все так же не было. – Все, я не могу с тобой разговаривать, когда ты меня не слушаешь и ничего не отвечаешь, – она резко встала и снова попыталась открыть дверь. Но та не поддалась. Она уперлась головой в дверь с негромким «бум», в очередной раз тяжело выдохнула и закончила: – Ладно, хочешь побыть один – будь. Хочешь дуться – дуйся. Сегодня я тебе разрешаю. Когда я вернусь, мы поговорим.

Она развернулась и снова посмотрела на часы. Теперь она видела время. Пора собираться на работу и выходить. В несколько минут она быстро собрала сумку, переоделась и нанесла легкий макияж. Уже в дверях она снова позвала сына, затем прислушалась к тишине, которую нарушало лишь тиканье часов. Тогда она попрощалась и пошла в школу, на работу.

***

– Браконьеры совсем страх потеряли, – сказал мужчина, сложил газету, которую читал, и положил ее на стол. Он сидел за столиком, и перед ним стояла чашка с кофе. Он изящно взял эспрессо и буквально смочил им губы, а после снова поставил на стол. Вельветовый пиджак сидел на нем, как вторая кожа.

– Давай не будем, – чуть покачала головой приближавшаяся к столу женщина, – не хочу об этом говорить. Что угодно, только не лес, – скривилась она, словно жевала корку лимона.

– Ладно, давай оставим это. Как у тебя дела? – сказал мужчина и встал поприветствовать свою гостью.

– Прости, я задержалась, – устало выговорила Любовь Петровна и обняла своего друга. – День ни к черту. Начиная с самого утра, все идет наперекосяк. – Мужчина после приветствия сел на свое место, аккуратно и выверенно, в то время как женщина устало рухнула на свое. Она поставила сумки на подоконник и жестом поманила к себе официанта. Тот подошел сразу же, и она ему бросила: – Мне капучино с сиропом на ваш вкус и ваш замечательный тирамису. – Официант записал заказ, но не успел и рта раскрыть, как она очередным жестом отпустила его. Она сложила пальцы вместе, поднесла их к лицу, сделала глубокий выдох и, улыбнувшись, обратилась к собеседнику: – Ну что, Лёнь, как твоя жизнь? Давно не виделись, что нового?

Мужчина горько усмехнулся и, поведя плечом, сказал своим бархатистым голосом:

– Не так уж и долго, но да, произойти успело многое. Никак привыкнуть не могу к новому образу жизни. Но дела идут в гору, – он сцепил кисти в замок и положил их на стол. На лице его расплылась уверенная улыбка. – Я же после того, как ушел из школы, занимаюсь репетиторством. Знаешь, дело тоже неблагодарное, но здесь полегче, да и к тому же все зависит от тебя. Если ты работаешь, то очень даже прибыльное, да и я сам себе расписание составляю. Единственная печаль, что с тобой стали видеться реже, – последнее предложение он сказал куда тише и печально улыбнулся, на мгновение замолчал, а затем продолжил: – Но, судя по сахарной бомбе, что ты собираешься съесть, твои новости выглядят поважнее.

Чуть взъерошенная женщина откликнулась на слова бывшего коллеги и давно уже друга, мягко улыбнулась и убрала рукой выбившуюся прядь волос цвета соломы.

– Да нет, – говорила она, словно настраивала гитару и никак не могла подобрать правильную тональность, – это потерпит, сейчас я хочу отвлечься и послушать тебя. – Она на некоторое время замолчала, о чем-то задумалась. На землю она вернулась, когда ей принесли ее десерт и напиток. – А, спасибо большое. – Она взяла барную ложку и с удовольствием съела пенку с капучино, потом аккуратно отломила кусочек пирожного. – Итак, продолжай, – и ласково улыбнулась.

Некоторое время текла приятная легкая беседа, они обсуждали, что же у них произошло нового. Леонид Владимирович был одним из тех, кто помог ей встать на ноги после потери любимого. Он был с ней в тот день и помог ей вынести первые удары судьбы. Она была ему благодарна, но чувствовала за собой некоторую вину, ведь из-за нее его успешная карьера учителя была разрушена. Но он преодолел и этот поворот судьбы и с достоинством встал на ноги. После увольнения из школы он был официантом и чернорабочим, чтобы хоть как-то заработать на жизнь, но потом он увидел для себя новый путь развития и очень скоро встал снова на гребень волны. Он искренне делился своими успехами и достижениями, она от всей души радовалась его удаче и успеху. Они оба, словно побитые собаки – когда плохо, зализывали раны друг друга; когда хорошо – как кошки, мурлыкали о хорошем. Но сегодня у них был разный настрой. Любовь Петровна постоянно отвлекалась и уходила в себя. Она никак не могла выбраться мыслями из этого утра. Конечно, это привлекло внимание ее хорошего друга. За все те беды, что прошли мимо них, они научились читать друг друга, как открытую книгу, и теперь это оказалось кстати.

Мужчина снова пригубил терпкий эспрессо, поставил его на стол и сказал:

– Давай, рассказывай. Я же вижу, что у тебя проблемы.

Услышав эту фразу, женщина съежилась, словно ребенок, которого поймали на горячем. Она виновато улыбнулась и сощурила один глаз.

– И все-таки ты заметил, – согласилась она. – Читаешь меня между строк, – она тяжело вздохнула, опустила голову, протянула к нему руку, сложив ладонь ковшиком.

– Значит, дело серьезное, – хитро, по-лисьи прищурился мужчина.

Он залез к себе в карман и вытащил пачку сигарет, самых дешевых, с гадким фильтром. Они предназначались не для успокоения или удовольствия. Они должны были пропитать легкие едким смолянистым дымом – вызвать боль, тем самым притупив другую, и помочь сказать то, что сказать было трудно. Сигареты были старыми, пачка – початой. Это был их ритуал для сокровенных разговоров. По заведенному обычаю, он на встречи носил сигареты, она – зажигалку. Раньше сигареты приносила Любовь, но с тех пор как Леонид потерял резную зажигалку, ее подарок, она приносила новую сама. Так и появился их обычай.

Несколько лет назад, еще до трагедии, в которой женщина потеряла себя, Леонид пережил схожую ситуацию. Он неожиданно потерял любимую женщину и ребенка, что та хранила под сердцем. Это для него было тяжелым ударом. Тогда он переломился и долго не мог прийти в себя, стал много пить и закурил. В тот трудный момент от него почти все отвернулись, но семья Любови Петровны не могла бросить друга. Они были теми, кто помог пережить ему случившееся. Она была тем, кто помог ему излить душу. Тогда они так же встречались, и женщина спокойно и чутко выслушивала все, что накопилось на душе у Леонида, аккуратно за руку выводила того из тьмы. И тогда она впервые присоединилась к его курению, взяв с него слово, что нигде больше он курить не будет.