В середине декабря мы оказались в Иркутске. Это был последний город нашего большого путешествия по стране и ещё, к слову сказать, последний сибирский город, который довелось нам увидеть: в течение последующих пяти лет мы не выезжали никуда с острова, который буряты отрывисто называли Ойхэ, а эвакуированные на свой лад прозвали Ольхоном.

Но попали мы на Ольхон не сразу. По прибытии в заиндевевший от морозов и метелей Иркутск две недели нам пришлось мёрзнуть в поезде. Выходить в город и даже покидать вагоны не разрешалось, и мы все, от мала до велика, были в полном неведении относительно своей дальнейшей судьбы. Это неведение угнетало нас не меньше холода, тесноты и скудного пайка, но мы терпели, радуясь уже одному тому, что остались живы.

И вот в первый же день пребывания в столице Приангарья я увидела низеньких смуглых людей крепкого телосложения, с круглыми плоскими лицами, похожими, как мне подумалось тогда, на блины со сковородки. Движения их, несмотря на тяжеловесное обличье, были быстрыми и ловкими. Среди них довелось нам увидеть воистину богатырей, которые совершали с охапками дров, доставляемых нам, настоящие акробатические трюки. Мы, вначале оробев от их необычной внешности и манеры общения, очень непосредственной, как у детей, вскоре перестали их бояться, поняв, что они искренне расположены к нам. Так мы узнали бурят и впоследствии, живя с ними бок о бок, сдружились настолько, что стали общаться без предубеждений и ложных страхов.

Взрослые спрашивали у бурят, когда же повезут их куда-нибудь, а те в ответ то ли хмурились, то ли улыбались по-своему, но всегда неизменно начинали оживлённо переговариваться между собой, обсуждая один очень важный вопрос, смысла которого никто из нас не понимал. Вопрос, как стало понятно нам через какое-то время, заключался во льде. Этот лёд должен был где-то устояться и не вызывать сомнений в своей надёжности.

Однажды в кипенно-белое от стужи утро, добавившее страху ещё и начавшейся злой пургой, нас посадили на широкие сани, по шесть-семь человек на каждые, и повезли из Иркутска. Дорога, начинавшаяся в плотном лесу, стеной стоявшем по обеим сторонам, стала нырять то в круговерть пологих сопок, то в степь, голую от края до края. Она казалась нам бесконечной и опасной, но мы, глядя на возниц-бурят, внутренне настроились на удачный исход этого путешествия.

Пришлось нам нелегко. На подъезде к большому посёлку, где-то в семи часах езды от Иркутска, вдруг ни с того ни с сего подул ледяной ветер, и нам пришлось пережидать начавшийся буран в больших бараках, которые только казались просторными, – из-за набившегося в них народа вскоре дышать практически было нечем. Нам повезло: мы устроились у оконца, чуть приоткрытого на улицу. Здесь мы переночевали. Нечего было и думать о дальнейшем путешествии в этом снежном аду.

Ветер буянил всю ночь, но под утро всё стихло, и мы продолжили свой путь.

Только к вечеру, когда уже ничего не было видно в нескольких метрах от саней, наш обоз заехал то ли в деревню какую-то, то ли в небольшой городок, – ничего нельзя было разобрать. На этот раз ночевали мы в сараях, пропахших кислым конским духом и солёной рыбой.

Утро выдалось невероятным – солнечным, каким-то по-весеннему ярким и свежим. Мы наслаждались картиной, открывшейся нам. Перед нами, то и дело загораясь всполохами разных цветов, от нежно-голубого до алого, громоздились сбитые в кучи куски льда на берегу, а за ними, блестя ослепительным хрустальным покровом, до невероятно отдалённой линии горизонта простирался прекрасный величественный Байкал.

Наши сибирские годы

Мы ехали по берегу, петляя между обледенелыми сопками. Дороги здесь никакой не было. Но, несмотря на виляния из стороны в сторону, продвигались мы быстро. Буряты обходили сопки уверенно, со знанием дела, и нам оставалось только крепко держаться друг за друга, чтобы не вывалиться из саней на крутых заносах. Часа три мы ехали так, пока наконец не достигли места на берегу, от которого начался наш переход на неведомый остров.

Зимник представлял собою неширокую дорогу, довольно хорошо укатанную, – видимо, ею пользовались часто. Наши буряты вели сани смело и весело переговаривались, не оборачиваясь и узнавая друг друга по голосам. Их настроение передалось всем, кто сидел в санях: уж если возницы, коренные жители этих мест, не видят ничего страшного в путешествии по льду, укрытому снегом, то и им не следует этого опасаться.

Вскоре, однако, наша вера претерпела серьёзное испытание. Это было так неожиданно, что я в первую минуту испытала откровенный ужас и никак не могла поверить, что увиденное мною вовсе не сказка, а самое обыденное дело в этих краях. Метрах в десяти от саней мы увидели вмёрзшую в лёд лошадиную тушу, основательно закоченевшую, – снег на ней не осел, как это было бы, если бы лошадь умерла недавно.

– Мама, что это?! – спросила я, от страха запинаясь.

Затем голос у меня от увиденного пропал, а Юваль так и вовсе зарылся в солому и заныл. Но мама сохраняла спокойствие, хотя я уловила, что эта картина поразила и ее.

Наш возница, молодой улыбчивый бурят, поняв, что всех шокировало увиденное, внёс ясность и успокоил на свой лад народ, – но, кажется, сделал ещё хуже. От его слов кое-кто даже из взрослых оцепенел. «Э, ничего страшного! – скороговоркой заговорил он на русском, который неплохо знал. – Чего испугались? В этом месте опасно, лёд играет. А лошадь издалека видно, не промахнёшься. Мы так талые места помечаем».

– А почему же лошадью? – спросила, поёживаясь, молодая женщина с соседних саней. – Она же сама может утонуть. Или нет?

– Нет, не утонет, чего ей тонуть! – засмеялся в ответ парень.

Видно было, что говорил он искренне и был вполне опытен в зимних переездах по Байкалу. Наши страхи, как он рассудил, нужно было свести на нет подробным разъяснением.

– И все-таки, зачем нужно было лошадь сюда тащить, а не какой-нибудь шест или, скажем, бревно просто воткнуть в сугроб? – не унималась молодуха.

– А лошадь тяжелее, её ветер не утащит. Ветра у нас буйные, дерзкие. И потом, – бревно снег засыплет, и тогда как увидишь, где вода? – спокойно объяснил бурят.

От него исходили невероятная уверенность и спокойствие, и мы все окончательно уверовали в то, что нас ждёт благополучное прибытие на остров.

Темнело быстро. Очертания вблизи дороги становились всё более размытыми, а чуть поодаль и вовсе ничего нельзя было разглядеть. Мороз крепчал, и под санями с хрустом вдавливались в снег мелкие куски льда; от лошадей и от людей шёл густой пар. Начиналась противная позёмка, предвестница большой метели, но буряты были совершенно невозмутимы.

Впереди и по обеим сторонам от нашего обоза, на расстоянии, которое сложно было определить на глаз, вдруг показались прыгающие зелёные огоньки; они хаотично перемещались в густой черноте, накрывшей всё вокруг, и это было так весело и таинственно, что я и братец замерли и не шевелились, чтобы не спугнуть ненароком сказку.

Буряты зачем-то громко стали кричать и свистеть – как мне показалось, угрожающе – и выпустили с передних саней двух огромных лохматых псов, которые замотали свирепо мордами и показали внушительные клыки.

Они ещё и вооружились. Оказалось, что у каждого в санях было припрятано по ружью и по короткому толстому древку с железным острым наконечником, вроде пики. Я с интересом наблюдала за всем этим, никак не связывая приготовления бурят с зелёными огоньками.

Оказалось, что всё-таки эти сцены напрямую были связаны.

Один из взрослых спросил осторожно:

– От кого мы будем обороняться, если не секрет?

Наш молодой бурят хотел было пропустить этот вопрос мимо ушей, как я поняла по его лицу, но подумал и ответил равнодушно:

– Волки бегают. Надо пугать, а то могут близко подойти, лошадей испугают.

Все разом охнули, но молодой опять успокоил:

– Волк не дурак, он нас лучше видит, чем мы его. К саням не подойдёт близко, а будет бегать кругами и высматривать, кто отбился. Ничего не бойтесь.

Он оказался прав. Зелёные огоньки сопровождали нас ещё не менее получаса и отстали только тогда, когда обоз выехал на довольно широкую просёлочную дорогу, ведущую к деревне, очертания которой едва угадывались в темноте. Мы наконец добрались до первого поселения на Ольхоне.

Оказалось, что нас ждали. Разместили нас в двух больших, хорошо натопленных избах, дали каждой семье по тюку, набитому душистым сеном, и по одеялу из козьих шкур. На полу в нашей избе, во всю её ширину, был расстелен войлок, который накануне выбили во дворе, и оттого он пахнул морозом и снегом. Это был просто царский приём. Мы ещё и поужинали: всем досталось по кружке чая, забелённого молоком, из местных каких-то травок, ароматных до умопомрачения, по жареной ржаной лепёшке и по половине неизвестной копчёной рыбы в янтарно-жёлтой коже, с подтекающим под мякоть почти прозрачным жирком, – рыба эта показалась нам до того вкусной, что была сначала объедена до костей, а потом и костей от неё не осталось.

Раздавала еду совсем юная бурятка, по-девичьи хрупкая и тонкая, хотя во всей её фигуре угадывались сила и ловкость, данные этому народу от природы. С её широкого симпатичного лица не сходила улыбка, обнажавшая удивительно крепкие и ровные белые зубы, а в серо-голубых глазах то и дело загорались хитроватые искорки, – совсем как у лисицы, только ещё милее и приветливее. Она отличалась от других бурятских девочек, которых я успела повидать за время, прожитое на вокзале в Иркутске, и мне ужасно захотелось немедленно познакомиться с ней. Повод, чтобы сделать это, я нашла самый бесхитростный и по-детски нахальный. Я смело подошла к ней и попросила ещё чаю.

Девчонка совсем не удивилась, а только рассмеялась. Она подняла с печного приступка один из трёх чайников, огромных, смахивавших на титаны для кипятка, и налила в мою кружку густой красно-коричневый чай, исходивший неведомыми запахами, терпкими и одновременно сладкими. Ничего вкуснее я в своей жизни не пила.

– Не обожгись смотри, чай горячий, – посоветовала девчонка.

Она тоже, надо полагать, не прочь была поболтать.

– А из чего он?

– Я всего не знаю, что дедушка кладёт. Знаю, что там брусника, чабрец, солодка, золотой корень, ещё сушёная голубика. У дедушки спросить надо.

– Так это твой дедушка чай готовит?

– Чай я завариваю, а он сборы делает. Он травник хороший, у него весь посёлок травы на зиму берёт.

Я решила отойти от чайных вопросов и спросила, как её зовут.

– Алтан, – ответила она. – А тебя?

– А меня Ида. У меня есть брат Юваль. А нашу маму зовут Роза.

– О-оо! Какие у вас имена странные. Я таких и не слышала никогда.

Её удивление поставило меня в тупик. Я-то всегда считала, что раз мы так названы, то таких Ид и Ювалей полным-полно должно быть на свете. Ну ничего, я разузнаю у мамы, что за редкость такая на свете мы с братцем.

Алтан уже совсем по-дружески предложила мне:

– Слушай, завтра утром вас расселять будут по домам. Хочешь, возьму вас к нам в дом?

Конечно хочу, она ещё спрашивает! От радости я подпрыгнула на месте. А то попадёшь к какой-нибудь старой ведьме и будешь вечно за печкой сидеть да кряхтение её слушать. То, что Алтан наверняка живёт не одна, я как-то сразу в расчёт не взяла.

Меня ужасно сморило от тепла и горячей еды, и я, едва дойдя до маминого тюфяка, упала на него и тут же заснула.

Не знаю, сколько времени прошло. Сквозь сон я услышала гул голосов, неясные разговоры и поняла, что уже утро. Мама расшевелила меня и Юваля, но мы упорно не хотели подниматься и елозили под тёплыми шкурами, делая вид, что вот-вот встанем. Тут я вспомнила про Алтан, выбралась из-под одеяла, села и заревела.

Но она не забыла про меня. Алтан вошла с двумя какими-то страшными мужиками, один из которых оказался бригадиром неизвестно чего, а другого все называли председателем.

– Вот этих я беру, – сказала Алтан, кивнув в нашу сторону.

– Берёшь так берёшь, не наша печаль, – ответил ей председатель, взглянув на нас равнодушно. – Смотри, нянькаться с ними у тебя времени не будет, ты в бригаде.

– Знаю, Андрей Савельевич, чего напоминать-то, – бойко ответила Алтан и подмигнула мне.

– Ну и ладно. Сейчас отведи их к деду, расскажи да покажи всё как есть, а потом на сетку иди. Да смотри не задерживайся, сами как нить разберутся, где у козы хвост. Вот ведь дела! Был Баир и швец и жнец, а теперь ещё и пастухом станет.

Мама, выслушав этот короткий разговор, улыбнулась Алтан, – она, как и я, сразу поняла, что ей повезло с будущими хозяевами. Вчетвером мы отправились в дом Алтаниного деда.

ХХХ

Дед Баир, кряхтя и охая, сполз с печной лежанки, прошлёпал по половицам сухими шершавыми ступнями к закутку возле каменки, где сушились валенки, и напялил их на ноги, стеная и ругаясь при каждом наклоне. Третий день не отпускала его проклятая поясница. Боль то уходила, то простреливала спину подло, отдаваясь в ногах. Можно было, конечно, тихо перетерпеть эту немочь, но деда злило то, что он моментально был отрезан от привычных дел, которых накопилось уже достаточно.

Баир невзлюбил зиму: летом, если и прихватывало его, можно было живо разойтись под солнечным припёком, а зимой и полена самому не поднять. Поэтому он и уговорил старшего внука отдать свою дочку, Алтан, к нему на прожитие. Внук долго ворчал и отнекивался, кивая на своих двоюродных с детьми: что, мол, на Алтан свет клином сошёлся? Ему в хозяйстве ловкая и работящая дочка самому ох как нужна была. Но делать было нечего: старик не отстал бы от него, да и правда – немощен он стал, и по-родственному следовало его обиходить.

Сколько раз внук звал его к себе в Листвянку, – нет, ни в какую, упёрся и блеял громче стада баранов, что хозяйство оставить не на кого будет. «Так давай своих бычков и корову, и кто там у тебя ещё есть, к нам, – сарай ещё построим, места всей животине хватит. Что тебе одному тут мучиться, зачем?» – уговаривал его внук уже без всякой надежды. Пришлось всё-таки отдать дочку старому упрямцу.

Дед услышал скрип снега под несколькими парами ног и зачесал бороду, размышляя, радоваться ему постояльцам или быть недовольным. О том, что расселяют эвакуированных, Алтан сказала ему вчера поздно вечером. И прибавила, что сама выбрала семью на подселение.

– А что ж ты меня, хозяина, не спросила, прежде чем приводить в дом гнатых? – попробовал было возмутиться дед, но Алтан только фыркнула в ответ.

«Гнатыми» он называл всех без разбору чужаков, оказавшихся на острове. Ими были спецпоселенцы, за которыми следила комендатура, зеки, работавшие на лагерном рыбзаводе, а теперь ещё и убежавшие от войны.

О войне он узнал, когда в сентябре вернулся в посёлок с лесных заготовок: там, в сосновых борах и кедровниках, отделённых от деревень проплешинами солончаков, он вместе с десятком колхозных баб и ребятишек прожил два летних месяца, заготавливая ягоду, грибы, корни и травы, срезая бересту и присматриваясь к близкому кедровому урожаю. Жили в лесу безвылазно, работали с восхода и приходили к балаганам с полными корзинами и заплечными коробами. Сбор сразу обрабатывали, по большей части сушили, а бруснику, которой уродилась громада, ссыпали в сусеки, – девать её было больше некуда. Работа эта считалась у колхозного начальства баловством, и отчасти это было правдой. Ставить неводы, выводить рыбу на берег было трудом даже по мужицким меркам тяжким и сложным, и всякая работа в сравнении с рыбацким промыслом казалась бабьей.

Придя в посёлок с подводами заготовленного добра и узнав о случившейся беде, Баир ушёл в тяжкие раздумья о будущем, которое рисовалось теперь уже окончательно мрачным. И так колхоз этот треклятый все жилы из них вытянул, а нынче и вовсе загонит под камень у Шаман-горы.

Сейчас и подселенцами колхоз наградил. Понимая, что от гнатых не освободиться, Баир решил занять выжидательную позицию, – авось, думалось ему, как-нибудь наладятся дела.

ХХХ

Алтан вошла в дом, обернулась и, увидев, что мы топчемся в нерешительности в дверях, затолкнула нас в горницу, где грохотал простуженным голосом дед.

Он молча оглядел нас. Мама под его взглядом совсем смутилась, не зная, о чём говорить, а дед, поняв это, неожиданно смилостивился и заговорил первым:

– Чего испугались? Не съем я вас. Проходите, верхнее снимайте, сейчас перекусим и поговорим. Как тебя зовут, молодая?

– Роза. А детей Юваль и Ида.

– Ишь ты! Откуда же пригнали вас? Вижу, совсем прозрачные с голодухи. А голодать у нас нельзя: живо лихоманка прицепится, и тогда беда.

– Мы из Пскова, это почти на границе. Нас сильно бомбили, но нам повезло – живы остались. Из нашего вагона при первом налёте меньше половины уцелело.

– Эва как! А я думал, что вы из Москвы побегли. Много сейчас таких в Иркутске, председатель наш сказывал.

– Как?! – испугалась мама. – Разве немцы до Москвы дошли?

В разговор вмешалась Алтан:

– Дед, не говори ерунды! Немцев от Москвы отогнали месяц назад.

– А ты откуда знаешь?

– Комендант узнал, когда в Иркутске был, и Андрею Савельевичу рассказал.

Дед на пару минут сконфуженно затих, но любопытство взяло своё, и он снова принялся расспрашивать маму:

– А ты что же, одна с детьми отправилась? Муж твой, родичи какие – где они?

– Не знаю про них ничего. Может быть, смогли убежать, – не знаю.

Губы мамины затряслись, и мы, смотря на неё, сами готовы были зареветь. Дед виновато зашмыгал носом. Дал он маху, конечно, брякнул, не подумав.

– Рано реветь собралась. Может, они схоронились где-нибудь. Да и зачем немцу со старыми и малыми воевать? – говорил дед уже сам себе.

Мама подавила подступившие слезы. Откуда ему знать, этому старику, похожему на лешего, всю жизнь прожившему в лесу и молившемуся колесу, что именно с детьми и стариками и затеяли войну немцы, в чём убедилась она в первые же дни бомбёжек. Спутать их теплушки с воинским эшелоном можно было в первый подлёт, так ведь они по три-четыре раза заходили и прекрасно видели, кто высыпал из вагонов, спасая свои жизни.

Алтан решила прекратить дедовы расспросы и позвала всех к столу. Поели сорожьей ухи с луком, попили чаю с крутой мучной кашей, которую дед назвал саламатом. Мы наелись на этот раз досыта и блаженно жмурились, прямо как наш Васька после того, как утаскивал из кухни какой-нибудь вкусный кусок и съедал его в укромном уголке.

– Дед, я вчера снега в бочку натаскала. Надо бы нагреть воды, чтобы ребята и тётя Роза помылись и бельё постирали, – сказала Алтан, встала из-за стола и хотела уже идти к каменке.

– Ишь чего удумала! Чтобы после такой-то дороги в корыте бултыхаться, грязь размазывать! – закричал и замахал руками дед. – Нет уж, иди баню топи, а я пока тут прикину, где им разместиться.

Алтан даже присвистнула от удивления. Баня была здесь нечастым и дорогим удовольствием. Всё потому, что посёлок стоял на сухих песках и колодцев ни у кого не было. Зимой топили снег, и в богатые зимы его хватало и на себя, и на скот, но в малоснежье приходилось изворачиваться. Гоняли коров по два раза в день на берег. Чтобы не долбить лунки кто во что горазд, между собой сговорились выгонять хозяйскую скотину в одно время. Кадки с водой обкладывали сеном, чтобы немного её согреть, и прятали под обмазанным глиной навесом, укреплённым для надёжности камнями. Никто воду для скотины во дворы не таскал – накладно и тяжело это было. Воду же для себя таскали, если приходилось, трудно: заполняли бочки на берегу, насаживали крышки на мелкий гвоздь и на санях развозили по домам. Экономили и воду, и дрова: всё доставалось тяжёлым трудом, всё рассчитывалось не на день, а на неделю-другую. Особенно тяжко приходилось колхозному люду, когда завывал на Байкале гибельный ураганный ветер – Сарма, от которого посёлок могло сотрясать днями и ночами напролёт; горе было тому несчастному, кого Сарма настигал в степи, на любом открытом месте, – ветер валил его с ног, облеплял ледяной колючей крошкой за мгновения.

Поэтому-то и удивилась Алтан щедрости деда. Все же зря она иногда посмеивалась над его скупердяйством.

Мама, услышав про баню, прямо расцвела. Старик попал в самую точку: наши немытые тела давно просили горячей воды и пара, а у Юваля, как она недавно заметила, появились кровавые расчёсы, от которых он страдал не меньше, чем от худой еды и вечного холода.