Когда баня протопилась, Алтан позвала нас. Идти меня и Юваля не нужно было уговаривать: мы с воплями, вприпрыжку, понеслись к смешной хибаре позади дома, в которой тускло светилось крошечное оконце. Хибара была совсем древней. Она скособочилась на левый бок, как будто собралась упасть и развалиться, но мы без опаски, буквально пулей залетели внутрь.

От горячего пара, наполненного густым духом распаренной хвои, мы одурели. Мама растёрла нас до скрипа, но мы не сопротивлялись, как было это несколько месяцев назад в саранской помывочной, и с охотой подставляли бока под жёсткое мочало, вместо мыла натёртое золой. Зола оказалась лучше вонючего хозяйственного мыла, – мы и волосы ею промыли, а затем, по совету Алтан, налили в шайки с тёплой водой елового отвара и окатили себя несколько раз с головы до пяток.

Вот это было настоящее счастье! После бани мы, закутавшись в свои тулупчики, залезли на дедову лежанку и там затихли, наблюдая, как на каменке закипает и вспучивается пузырями вода в чане, в который мама побросала нашу одежонку.

Дед после нас пошлёпал париться и нахлестался берёзовым веником до изнеможения.

Придя обратно в избу, оделся в чистое и принялся шутить:

– Эх, летать не умею, а всё ж орёл!

Алтан закрылась ладонями и вся покраснела от смеха.

– Дед, ты скрюченный больше на баклана смахивал. И кхекал как баклан, ну точь-в-точь! – подметила она.

– А и что? Зато сыт и пьян, и нос в табаке. Орёл в зиму что ворона: клювом долбит да объедки ищет.

Хваткий на весёлое и меткое словцо старик перестреливался с Алтан шутками и довёл Юваля до икоты. Из деда вылетали неведомые нам присловья и байки, и даже шустрая правнучка его едва поспевала за ним, – а порою она и не знала, как перебить его остроты.

В женском поставце Алтан, принесённом ею из родительского дома, нашлись ножницы, иголки, суровые нитки, всякие крючки и спицы для вязания. Мама разложила часть этого добра на столе и под любопытными взглядами хозяев принялась шить мне и Ювалю сорочки и трусы из миткаля, каждому по паре. Раскрой у неё был готовый, – она сделала его ещё в Иркутске, когда мы сидели безвылазно в теплушке.

Алтан, наблюдая за работой мамы, качала головой в полном восторге.

И дед, сидевший на лавке у дровника, прислонясь ещё дающей о себе знать спиной к печи, зацокал языком, а потом выдал:

– Вот тебе и городская! А я думал, что ты делать ничего не умеешь. Может, мне по этой части поможешь? Алтан, вишь ты, тоже шьёт и вяжет, но ей не до меня, – на работе целый день, да за скотиной присмотреть нужно.

Маме, видно было, польстила похвала старика. Желая угодить ему и непременно чем-нибудь отблагодарить за искреннее его гостеприимство, она пообещала завтра же заняться починкой его порядком изношенных пожитков.

– А завтра не получится, – вмешалась Алтан как-то виновато. – Тётя Роза, завтра вам на работу вместе со мной.

Мама, вместо того чтобы расстроиться, облегчённо выдохнула и сказала о наболевшем:

– Алтан, я сама не собиралась ни у кого на шее сидеть. И так полгода, пока сюда ехали, маялась от безделья. Что за работа-то?

Алтан оживилась и заговорила быстро, как будто боялась, что в двух словах обо всём не расскажешь и упустишь что-то важное и значительное, о чём непременно надо маме знать:

– У нас женщины зимой почти все вяжут сети для рыбзавода. Сначала будет трудно, для этого сноровка нужна, а потом ничего, – привыкнете. Все привыкают. За план дают карточки, а если перевыполнение, – у нас каждый месяц перевыполнение – то колхоз премирует рыбой и дровами.

Она упомянула, что разговор об эвакуированных был ещё за неделю до нашего прибытия на остров. Это были пустопорожние разговоры. Всё решал не Андрей Савельевич, назначенный на должность сразу после ухода на фронт прежнего председателя, а начальник местной комендатуры, в ведении которого были все прибывавшие на Ольхон. Всё потому, что рыбзавод был на военном положении и подчинялся какому-то оборонному комитету.

Я слушала разговор, запоминала трудные и непонятные слова: комендант, председатель, оборонный комитет – и в итоге поняла, что мама моя теперь на особом счету у кого-то там и что она важный человек.

А она, часто кивая Алтан и во всём соглашаясь с ней, в правой руке держала иголку, а левой выравнивала шов, и со стороны казалось, что эта работа вовсе не трудна. Алтан устала трещать и пошла стирать нашу одежду. На возражения мамы она замахала руками.

Алтан жалела, что колхоз дал только один день на обустройство эвакуированных. Людей некогда было жалеть и входить в их положение, а ведь она видела, что половина из приехавших была больной или доходившей, к тому же у многих с собой ничего не было из тёплых вещей, – лишь только то, что было на них. Им хотя бы три дня дать на то, чтобы отогреться, поесть горячего, а не корок, размоченных в воде, – ан нет, надо сразу на работы. А толк от таких доходяг хоть какой-нибудь будет, подумало это начальство чугунное?

Алтан в сердцах выругалась. Развесив одежду во дворе, – «Пусть морозом подышит, мороз лучше утюга гниль гонит», – объяснила маме – пошла в сарай дать сена быкам, корове, кобыле, овцам, всем по очереди.

Работы она никакой не боялась. Но колхоз отнимал всё время и все молодые её силы, так что если бы не дед, крепко державшийся за остатки когда-то большого хозяйства, то давно бы продала она скотину и ушла к отцу в помощники, – он перед войной ухитрился получить в Иркутске специальность механика-моториста, которая сейчас оказалась на вес золота.

Ну ладно, ещё не вечер. Вот пойдёт путина в апреле, тогда она сама напросится в бригаду на лодку. Считалось, что ставить сети труднее, чем их вязать. Она чувствовала, что в скором времени война приберёт последних крепких мужиков и останутся на рыбе одни бабы и подростки.

Через три часа работы мама выдала нам бельё. День пошёл на спад. Было около четырёх, как сказал дед (у него не было часов, и время он определял «на ощупь», при этом никогда не ошибался), – в этот час он обычно садился обедать.

На этот раз он, оправившись почти окончательно от поясничных прострелов и слегка ожив, заколдовал у печи. Алтан три раза ходила в холодный прируб за припасами, из ледника достала острогой несколько солёных рыбин. На столе, подтекая с боков каплями воды, собиравшимися в тоненькие струйки, уставились в круг глиняные чашки с квашеной капустой, грибами, резаной солониной с луком, неведомыми буро-зелеными круглыми стеблями, от которых шёл густой запах чеснока.

У нас расширились глаза от такого изобилия. Юваль загудел почти басом и засунул пальцы в рот, – ему, наверное, показалось, что еда в таком количестве не может быть настоящей.

Алтан достала из печи чугунок с наваристым мясным супом, похожим на кулеш, и сковородку с картошкой и рыбой.

– Ну-ка, честной народ, слазь с печи есть калачи! – скомандовал дед.

Говорят, что ощущения раннего детства самые стойкие и с годами они становятся только ярче. Это правда. Никогда не забуду я тот поздний обед при свете разбитой керосиновой лампы, под завывания начинавшейся на улице снежной круговерти. Это ощущение блаженства и восторга прошло со мной через годы, и в трудные минуты, когда нужно было собраться и настроиться на лучшее, я вспоминала этот вечер и людей, подаривших нам, детям, надежду на счастье.

После супа, оказавшегося бараньим бульоном с тонкой лапшой и кусочками мяса, я осмелела и спросила старика:

– Дедушка, а вот та рыба, которую нам вчера дали, она из речки или из озера?

– Ишь ты, востроглазая! В самую точку попала, – подивился он. – Омуль эта рыба прозывается, байкальская царица. Только мы её не видим. Колхоз или рыбхозовское начальство если премирует раз в год, то уже радость. Удивляюсь, как вам её дали. Скорее всего, председатель наш выцыганил у рыбхоза в обмен на что-нибудь.

Он вдруг сделался серьёзным и обратился к маме:

– Ты, Роза, запомни сама и мальцам своим строго-настрого накажи: когда начнётся ход рыбы весной – на берег ни ногой. Захочется им рыбку принести, хоть самую завалящую, – срок тебе вкатят. Омуля не разрешают с озера таскать, всего прямо на берегу забирают на завод.

– И совсем-совсем нельзя его? – разочарованно протянула я.

– Отчего ж совсем нельзя? Можно. Только будет мамка твоя на рыбалку ходить с Песчаной под конвоем. У нас с острова не увозят за такие дела. Но двушку дадут запросто.

Я совсем ничего не поняла, а мама помрачнела лицом.

– Что же, Баир Цыденович, вообще нельзя рыбачить? – спросила она.

– Да кто же тебе такое сказал? На омуль запрет есть, это да. Наш колхоз ещё десять лет назад на него рот разинул, да не тут-то было. Ну, смотри, – я тебе этого не говорил, а ты не слышала. По весне, когда Байкал вскроется, вам самим ни до какой рыбалки дела не будет: только успевай поворачиваться на путине да в цеху. А соровую рыбу лови, никто тебе слова не скажет. Бычков собирай, окушков, сорогу, хариуса уди, щуку выводи, – у нас этим все ребятишки занимаются. Я твоих научу.

Мы навострили уши, услышав про предстоящее учение.

А старик продолжал поучать:

– Оно, конечно, власть права. Как сейчас без строгости? Да у нас всю рыбу побьют без строгости, дай только волю народцу. Уж я-то знаю, сам в молодые годы хаживал по Ангаре. Весна, я так вам доложу, – самое пропащее время у нас. Кто учён и не учён, все без разбору на лёд лезут, как будто три жизни себе намеряли. А Байкал этого не прощает. Чтобы рыбу навостриться определять, нужно не пару лет хаживать, а полжизни, и то мало будет.

– Дед, кончай со своей рыбой. Лучше расскажи, что тёте Розе колхоз даст, – сказала Алтан.

– А что тут рассказывать? Коровку на вас троих дадут. Всем будут давать, хитрость впереди нашего правления скачет.

Мама услышала про корову и не поверила своим ушам:

– Как, неужели корову? Это же целое состояние!

– А ты раньше времени не радуйся. На покосы придётся ходить, да мало ли чего ещё. Огород садить, осенью – орех, ягоды, потом лес рубить. Достанется вам, бабы, ох достанется!

За чаем мама спросила, чем же колхоз отличается от рыбхоза. Она со слов Алтан и деда поняла, что придётся ей заниматься преимущественно рыбой.

– Так и есть, – подтвердил старик. – А чем они отличаются, тебе не всё ли равно? Главное дело, не бери в голову ничего: ты с детьми выжила, не убил вас немец, а здесь тем более не пропадёшь.

Остаток дня все провели в хлопотах. Дед расширил лежанку, на которой спала Алтан: прихватил горбылём сосновые кругляки, по четыре штуки в изголовье, в середине и в ногах, накинул сверху доски, забив их в этот трёхрядник, а сверху положил войлок и шкуры. Получилось очень даже неплохо, – у нас теперь была своя кровать! Решено было спать вчетвером, а завтра дед соорудит для Алтан отдельный топчан. Он, умаявшись, полез на печку и через несколько минут захрапел.

Мама и Алтан возились ещё долго, пока обе от усталости не стали заплетать ногами и спотыкаться на ходу. «Тётя Роза, в один вечер всего не переделать», – заявила Алтан и за руку потащила маму к лежанке. Уснули все мгновенно и спали без снов.

ХХХ

На заре небо заполыхало алым и малиновым цветом, бросив на снег нежные отблески; стылый воздух стал прозрачным и гулким, и в нём было слышно всё, от треска веток на соснах до скрипа под ногами.

Я открыла глаза и обнаружила, что мамы и Алтан уже нет. Они до зари ушли на сетевязку, оставив меня и брата на попечение деда.

За несколько часов до полного своего пробуждения, сквозь пелену сна, очень неясно я слышала в комнате мамин голос:

«Баир Цыденович, вы построже с ними. Баловать их нечего, а то на шею сядут. Дайте им работу, чтобы не сидели без дела и ворон не считали».

Старик в ответ проскрипел, что за работой дело не станет.

Да и так было понятно, без маминых указаний, что теперь я и братец основные работники в доме. Во всяком случае, так на это дело смотрела я. А Юваль дрых без задних ног, без зазрения совести, как будто его ничего не касалось. Ишь ты, барин какой!

Я растолкала его и приказала немедленно подниматься и приниматься за работу, на какую укажет дед. Юваль спросонья запыхтел, вытаращив глаза. Он ни в какую не хотел выбираться из-под шкур и вообще покидать тёплую лежанку.

– Эй, мальцы, давай чай пить, – позвал дед.

Вот уж когда Юваля не пришлось долго уговаривать. Но на этот раз дед, посмотрев на нас строго, приказал умыться, причесаться и идти к столу не в исподнем, а одеть свои вещи, которые мама вчера ещё и выгладила.

– Вот, теперь дело, – одобрительно прогудел он, когда мы уселись за стол чистые и прибранные, – хватит уже анчутками ходить.

Анчутками ходить! Старика я иногда совсем не понимала.

– Дедушка, вот ты бурят, а по-русски говоришь почти как мама, – решила выяснить я волновавший меня со вчерашнего дня вопрос. – А почему так?

Старик усмехнулся. Нарезал тонкими полосками вяленый балык, положил его на лепёшки и протянул нам.

Только потом ответил:

– А ты не смотри, что я мохнат и на росомаху похож, как Алтан говорит. Я с детства дружил с русскими – с артельщиками, с охотниками, с купцами даже. Я, между прочим, и грамоте учён. В молодости на всю артель покупные листы писал, так-то вот.

Совсем непонятно старик заговорил. Но я слушала его раскрыв рот, и непонятные старые слова, которыми он сыпал щедро, не заботясь о том, понимаем мы их или нет, старалась запомнить, чтобы потом похвастаться их знанием перед мамой или кем-нибудь ещё.

После чая дед послал нас «в работы». Ура!

Мы оделись и пошли с корзиной во двор, чтобы насобирать снега. Ходили пять раз, замёрзли зверски, но были довольны: началась наконец-то наша трудовая жизнь. Дед одобрительно покрякивал, отмечая, наверное, что мы не ленимся. Вот чудак, видел бы он, как я ловила раков на Великой!

После снега дед развёл нас в разные наряды: брата усадил резать лозу для корзин, а мне достались веник и половая тряпка. Это было обидно. Заготавливать прутики-то гораздо интереснее, – ишь как пыхтит Юваль, складывая их в отдельные горки. А дед хитро посматривал на нас, ожидая чего-то; ждал, ждал и дождался: мы подрались.

– Так дело не пойдёт! В артели нет порядка – считай, пропало пропадом дело! – постановил он строго и усадил меня рядом с собой за стол, чтобы объяснить, как нужно нарезать прутья.

Я и братец совместно стали рубить лозу на разные по длине отрезки, считая, сколько нужно их положить в отдельные кучки, а дед, иногда поглядывая на нас, топил печь, вычищал подзольник, точил на круге ножи, топор и разные крючья, ходил в коровник к бычкам и в прируб за рыбой и делал по порядку ещё множество дел, значения которых мы в основном не понимали.

Я смотрела на него виновато, понимая, что бросила первое же самостоятельное дело, которое было мне поручено. Когда прутки закончились и резать уже было нечего, Юваль пробасил, что он первый справился.

Дед похвалил нас обоих и хитро подвёл к следующей работе:

– Ну вот, сообща-то работа шибче идёт. Вот вам два веника и две тряпки, – кто проворнее выйдет?

Мы бросились в бой, для начала измерив, чей веник толще, а тряпка больше. Работа оказалась не из лёгких: нужно было подмести и вымыть обе половины горницы, сени и ближний прируб для зерна и муки, в котором, как я заметила, того и другого было мало, зато висело на веревках множество пучков сушёных трав, каких-то кореньев в сетках и стояло несколько прикрытых неплотно кадок. Мы, не удержавшись, сунули в них нос: там были сушёные ягоды и коричневые мелкие орешки.

По завершении уборки оказалось, что оба мы герои, за что получили по кусочку жареной рыбы, названия которой дед нам не сказал.

Ближе к обеду пришли к нам две женщины: то ли старухи, то ли молодухи, – не поймёшь, до того они были перетянуты шерстяными платками от пояса до головы поверх тулупов, под которыми угадывалась другая плотная одежда; походили они на расписных деревянных матрёшек, которых я однажды видела в Пскове, в магазине на площади. Они сказали, что настала очередь дедовой Гривке идти на работу.

Старик повздыхал, посокрушался, потом спросил:

– Куда её, голубушку мою?

– На соляную сначала, в чаны лёд возить, а потом сено со стогов для колхоза, – ответила та, что была выше и бойчее.

– Смотри, бабы, не застуди её, холодного пить не давайте. Она ещё с прошлого раза не отошла.

– Да будет тебе причитать, Баир, как будто в первый раз. Не упадёт твоя Гривка с натуги, мы же не на завод её тащим.

– А что, там падала какая?

– Да всякое говорят, мы не видели.

На том и закончился их разговор.

Уходя, молчавшая женщина глянула на меня так, как будто что-то в уме прикидывала, и дед накинулся на неё:

– Что нацелилась? Мала она ещё, не видишь, что ли? Ни на сетку, ни на разделку не поставишь: за ящиком не видно будет.

– Сегодня мала, а завтра в самый раз. Ишь какая глазастая, того и гляди дырку просверлит.

– Глазастая она с голодухи, а не из любопытства. А за своим разом через три года придёшь.

Женщины ушли со двора, а старик наш сокрушённо глядел вслед уводимой ими Гривке, каурой низенькой кобыле, ещё не старой, но уже заезженной постоянной работой.

Юваль покосился на меня, думая, чем же я так заинтересовала этих женщин, и спросил деда:

– А почему они твою лошадку увели, деда Баир?

– Всё она, война проклятущая. Сначала мужиков, которые покрепче, забрала, а потом и лошадки ей понадобились. На нужды фронта да на заводы много коников увели. Те, что остались, за троих пашут.

– Значит, твоя Гривка на фронт работает?

– А как же! Мы сейчас все вроде как на фронте. Только война у нас трудовая. Лениться некогда.

Мы многозначительно переглянулись, поняв, что старик сказал сейчас очень важные слова и что они напрямую касаются и нас. Мне захотелось сейчас же, сию минуту, продолжить трудиться и что-нибудь серьёзное сделать для деда, Алтан и мамы. Детским своим умом я поняла, что прежние беспечные времена ушли навсегда и никогда уже не вернутся. Но я не жалела об этом.

Дед занялся устройством кровати для Алтан, сколотив из оставшихся досок и чурбачков совсем низкий топчан, вроде того, что сделал вчера для нас, только узкий; войлока у него не осталось, и он, поразмыслив, скрепил верёвкой две старые сети и набил в них сухого мха и сена, а сверху бросил древнюю драную шинель, неизвестно откуда взявшуюся в его хозяйстве.

Мы следили за дедом зорко, запоминая, что к чему можно приспособить в той необычной для нас крестьянской жизни, которую мы за два дня успели если не полюбить, то хотя бы проникнуться ею, – это нужно было сделать, нужно было учиться всему быстро и с охотой, которую я вдруг почувствовала в себе.

ХХХ

После обеда старик показал нам, как топить печь и какой запас дров около неё всегда нужно иметь, а потом полез на свою лежанку, решив немного отдохнуть. Он закрыл глаза и вспомнил свою жизнь.

Баир не знал, когда родился, но припоминал: когда в тринадцать лет отец вручил ему первое его ружьё, то сказал, что родился он в один год с царём. Отец и дядья были из зажиточных, но желали большего, чем просто иметь хозяйство и не знать нужды. Для этого требовалось иметь свое обзаведение для промыслов и завязать дружбу с купцами и богатыми промысловиками, которые каждый год по весне прибывали на Ольхон, таща за собой на пароходах и карбасах целую армию жилистой ангарщины – голодранцев перекати-поле, не имевших ни кола ни двора, беспаспортных и прочих всех мастей, а то и беглых, которым от отчаянной жизни было всё равно, как окончить свои дни: утонуть или повеситься. Они нанимались в рыбацкие артели в Иркутске и работали на острове до первого льда, от оглушительно тяжёлого труда и неустроенности спасаясь водкой и крепким табаком. Ангарщина, вечно голодная и крикливая, рассаживалась на берегу, как стая бакланов, спала и ела в дощатых балаганах, сколоченных наспех и продуваемых насквозь, а по вечерам пьяными криками оглашала окрестности. Нередки среди босяков были и драки, доходившие в иных случаях до убийств.