Имена Фелисы

Среди вещей, мне непонятных и тех, что не дано постичь, странное пристрастие Ясной поляны к колумбийцу Хуану Габриэлю Васкесу. В 2023 мы видели в лонге премии целых два варианта переводов его романа о любви в эпоху наркокартелей: "Шум падающих вещей" и "Звук падающих вещей". 2024 включил в списки "Тайную историю Костагуаны" про аферу Панамского канала. И, после передышки в прошлом году, он снова на арене с биографией звезды совриска Фелисы Бурштын. Четыре книги за четыре года, такой обильной представленностью в главной российской литературной премии даже отечественные писатели не могут похвастаться.

Что такое совриск и кто такая Фелиса Бурштын? Первое - общепринятое сокращение для "современного искусства. Фелиса - художница и скульптор, абстракционистка, интегрировавшая традиции латиноамериканского живописного монументализма Ривейры и Сикейроса в скульптуру. Наибольшее признание ей принесла работа с металлом основоположница кинетического искусства (движущиеся фигуры).
Колумбийка с еврейскими корнями, плоть от плоти буржуазной среды, она была богемной бунтаркой, пережила разрыв и последующее воссоединение с семьей, начала жизнь богатой столичной девочкой из Боготы, закончила изгнанницей и смертью от инфаркта в русском ресторане в Париже.

Дружила с Маркесом, который был для нее просто Габо - была одной из первых, кто открыл его широкой публике и содействовал популяризации. Была замужем за хорошим парнем, с которым рассталась из-за его нежелания принимать ее свободолюбия и ее друзей. Оставив трех дочерей, ушла к любовнику, который тоже бросил семью. Моя субличность "обыватель" закатывает глаза и комментирует: "Ну а чего бы вы хотели?" Горячо приветствовала Кубу и Фиделя Кастро, неосторожно передавала посылки оттуда колумбийским друзьям, оказавшимся в изоляции, пережила арест - это и послужило причиной отъезда с родины. В последние годы жизни сумела восстановить отношения с дочерьми, которые часто гостили в их с мужем Пабло (не тем, который любовник, тот умер) доме до ее изгнания.

В какой-то степени яркая личность этой женщины, неуемная творческая энергия и эпатажность роднят ее
с другой латиноамериканкой, ставшей культовой фигурой, Фридой Кало. И хорошо, что автор напоминает о компатриотке беллетризованной биографией. Однако художественные достоинства "Имен Фелисы" сомнительны - всего лишь одна из книг ЖЗЛ, имя которым "легион". Чтобы стать в современном мире российской премиальной прозы событием, нужно быть уровня "Палаццо Мадамы" Данилкина или "2 братьев..." Белякова.

Васкес пристрастен до назойливости в требовании от читателя восхищения своей героиней. Извините, но нет.

Хуан Габриэль Васкес давно попал в сферу моих интересов не только как живой продолжатель традиций мэтров XX века, на весь мир прославивших литературу Латинской Америки, но и как серьёзная индивидуальная величина, писатель большого мастерства и таланта. Вот уже вторая подряд его переводная работа посвящена исследованию личности знаменитого соотечественника, его художественного влияния и судьбы, но если в «Оглянуться назад» автор разложил по косточкам историю режиссёра Серхио Кабрера, то «Имена Фелисы» очаровали меня еще сильнее, так как героиня этого текста — скульптор с мировым именем Фелиса Бурштын, загадочная и печальная боготинка, близкая подруга Маркеса, вечно гонимая из родной Колумбии за антиправительственные взгляды и тем не менее успевшая оставить большое наследие и как артист, и как голос поколения. С упорством настоящего исследователя Васкес свой полудокументальный роман построил не только на воспоминаниях, но и на полноценных интервью с супругом Фелисы, намного пережившим её, а также с её дочерьми и друзьями. Роман не делает секрета из трагической кончины девушки, очень рано сражённой инфарктом на глазах у десятков людей в парижском ресторане, но он умело разматывает спираль истории от детства вдали от ужасов Второй мировой, безусловно коснувшихся её родных, до первого брака, рождения троих дочерей, побега с женатым любовником и вечных скитаний в поисках своего места. Фелиса Бурштын заплатила очень большую цену за свободу и возможность творить, книга пробуждает не только симпатию к её противоречивой личности, но и интерес к её необычному, во многом опередившему время, творчеству.

«Слышь, ты чё такая дерзкая, а?» (Natan ft. Тимати)

Это было неожидаемо: «Имена Фелисы» заинтересовали меня намного меньше, чем все предыдущие книги Х.Г. Васкеса. То ли «механизм» его творчества был уже хорошо знаком и не удивлял своей документальной основой, то ли сам предмет его исследований не показался увлекательным, то ли плотность значимой для читателя информации была слишком низкой, но на этот раз – не зашло. Конечно, я все равно прочитала книгу до конца, надеясь, что в финале (кстати, со скорбным пафосом объявленном заранее) возникнут какие-то важные идеи, мысли, откровения, да хотя бы чувства, но этого не случилось.

Прочиталось скучновато: все время казалось, что автор настойчиво навязывает тот образ художницы-скульптора, которого могло и не быть в реальности, по-своему «канонизируя» его (а если не соглашусь – осудит меня за непонимание творческих высот и глубин), и я так и не смогла проникнуться масштабом личности Фелисы Бурштын, ее специфическим чувством свободы (которое автор, видимо, оправдывает в любом повороте ее желаний), внутренней направленностью ее личности (чего же она все-таки хотела от себя и жизни своей резкой эпатажностью и эгоцентризмом, кроме возможности заниматься только тем, что хочет, я так до конца и не осмыслила). Короче, уже не в первый раз я убедилась, что Х.Г. Васкес – колумбийский писатель для колумбийских читателей, и пафос его текстов с каждым разом мне разделять все труднее.

Что я увидела по факту в этой беллетризированной биографии ранее неизвестной мне женщины? С одной стороны, – без сомнения, творческая личность, богемная, наслаждающаяся собой, своеобразный Феникс, раз за разом, невзирая на обстоятельства, призывающие остановиться-оглянуться, презирая все условности, идущий своим путем, находящий в себе и только в себе потенциал для воплощения собственных фантазий, но по ходу легко использующий других. С другой стороны, - анархически ориентированная свободная персона (жизнь-для-себя-и-только-для-себя), дистанцированная извне и – главное - отстраненная изнутри от всего, что не есть желанное ею самой творчество, а также довольно истерические формы самопредъявления. Автор старательно коллекционировал, шлифовал и лакировал плюсы ее личности, ретушируя возможные сомнения, а мне почему-то больше бросались в глаза минусы.

Наверное, со свободной творческой личностью не каждый уживется, не каждый ее поймет и будет готов чем-то пожертвовать во имя ее. Наверное, такой душе нужно больше иного, разнообразного по наполненности и возбуждающим стимулам социального пространства. Наверное, ей по-своему нравились и то время, и тот мир, и то окружение, которое ей досталось (и исторически, и личностно – не каждому ведь повезло дружить с Г.Г. Маркесом), и она была к ним открыта. Наверное, в ее работах воплощался пресловутый Zeitgeist («вся власть любви и творческому воображению» - один из лозунгов на стенах Сорбонны, где она встретилась с Ж.-П. Сартром), но я не чувствовала в ней уважения ни к чему, кроме, по сути, себя и своих проектов.

Возможно, с творческими натурами все именно так и есть, и обывателям просто не дано пережить ничего такого, что изучают в Институте идей и воображения, но мне не захотелось бы с дружить ни с одним именем Фелисы, откровенничать с нею, делиться переживаниями и мыслями, реализовывать общие проекты, разделять ее (и только ее – это всегда номер один) замыслы и интересы, – я ей не доверяла как личности (разумеется, как героине книги - в васкесовской интерпретации), считала ее ненадежной. Она меня не привлекала как человек, и ее жизненная устремленность и нерефлексивность не вызвала во мне никакого благоговения, какое возникает от страданий подлинной креативности и соприкосновения с великим искусством.

Итоговое впечатление: жизнь как жизнь (как, видимо, у многих колумбийцев в тех политических условиях), более того – жизнь для-себя-и-только-для-себя, да и смерть (тут не соглашусь даже с Г.Г. Маркесом) – не от печали, а от страха. Но, думаю, что это не тот эффект, которого добивался автор.