Глава 2. По ведомству

В зал Айра вернулась с дровами и с лицом приличной девицы. Лицо держалось. Руки — хуже: на полпути между печью и стойкой поднос повело, она поймала, шагнула, зацепилась за чью-то лавку...

...и мир выключили.

Без её разрешения, на один вдох: зал ушёл за стекло, гул умер, сорок ртов стали сорока тёмными очертаниями с ниточками тепла. Тишина здесь была сухая, выстуженная, и стучала в ней толчками только её собственная кровь. Та самая тьма, которую она две недели звала за печью и не дозвалась.

И только в дальнем углу, там, где полагалось сидеть тёмному очертанию в капюшоне, никакого очертания не было. Там горел очаг — тихий, домашний, жарко-золотой, единственное тёплое пятно на весь стеклянный зал.

Додумать это она не успела.

Звала — не шла. Не звала — пришла.

Мир вернулся разом, с грохотом: черепки под ладонями, лужа похлёбки, свет — резкий, как по свежим глазам, и тонкая стеклянная нота в ушах, знакомая по худшим дням.

— Руки! — гремело от стойки. — Руки у девки из плеч или из другого места?! За посуду вычту! Из жалованья!

Сосед за ближним столом смотрел на неё дольше всех — как смотрят на место, где только что что-то стояло. Потом сплюнул через плечо, пробормотал «померещится же с кислого» и отодвинул своё пиво подальше.

Айра стояла на коленях среди черепков и считала вдохи. Один. Два. Больше никто не смотрел дольше, чем смотрят на разбитую посуду.

А потом из тёмного угла её взяли за локоть.

— Для того, кто хочет потеряться, — сказал капюшон низким, сиплым и очень старательным голосом, — вы привлекаете к себе слишком много внимания... господин Сол.

— Во-первых, я тебе не господин. — Айра развернулась с черепком в руке, острым краем вперёд. — Во-вторых, я не живу, я работаю. А в-третьих...

Капюшон качнулся. Из-под него, снизу вверх, плеснуло жёлтым — двумя счастливыми щёлками.

— ...Ру?!

— Тихо! — Щёлки сощурились до ниток. — При чужих — Тай, гроза плаца. Забыла? И вообще. — Она выпрямилась во весь рост, отчего капюшон свалился сам, и объявила на пол-зала, казённо и радостно, как объявляют прибытие обоза: — Привет, Ренн! Сто лет не виделись! Идём в угол, я там стену подкоптила, чтобы потемнее. Есть разговор.

— Глаза-то, глаза! — восхитились у печи. — Жёлтые!

— К оттепели, — авторитетно отозвались от длинного стола.

Зал, весь вечер честно ждавший злодейства, проводил их разочарованным гулом и вернулся к песне.

* * *

Угол и вправду был подкопчён — свежо, старательно, аккуратным полукругом за спинкой лавки.

— Ты жгла стену Павы. — Айра села.

— Я улучшала укрытие. — Тай стянула плащ, и в углу сразу потеплело, как от открытой печной дверцы. Полтрактира немедленно захотело пересесть поближе, само не понимая почему.

Черепок Айра, оказывается, так и держала в руке — остриём к лучшей подруге. Заметила только сейчас. Пальцы разжимались неохотно, по одному. Тай посмотрела на черепок, на неё — и ничего не сказала, только подвинулась вплотную.

А в том, выключенном зале, на этом самом месте горел очаг — единственное тёплое пятно на сорок ртов. Могла бы, в общем, и догадаться.

— Привет, говоришь, Ренн, — сказала Айра, пристраивая черепок на стол. — Громко у тебя вышло.

— На то и расчёт: громкое имя слышат все и не запоминает никто. — Тай пожала плечами и не посмотрела на неё, что при её прямоте означало деликатность. — А другого ты мне пока не оставила. — Она почесала нос. — Зато «Ренн» короткое. Экономия. Мать бы оценила.

Крыть было нечем — ни первое, ни второе.

— Между прочим, могла бы меня и найти, — сменила тему Тай. — Город один. Недели — две. Я считать умею.

— Тай...

— Да-да, знаю, ты права. — Тай подняла ладонь. — Людям надо отдыхать друг от друга. Ты не обижайся, но иногда ты бываешь такой навязчивой.

— Я?!

— Вот. Уже навязываешься. — Она подвинула к себе кружку Айры, понюхала, скривилась и вернула. — Ладно. К делу. Я вообще-то к тебе по делу, а не сидеть тут в чужом капюшоне.

— А капюшон чей?

— Брата двоюродного. И трубка его. — Тай вынула трубку изо рта и посмотрела на неё с уважением. — Для солидности. Ловчие всегда с трубками, я узнавала.

— Она же не горит.

— Я побоялась раскуривать. — Тай понизила голос до трагического. — Я ж не умею. Вдруг трактир бы спалила весь?

Двухнедельный запас колкостей, копившийся без дела, тратился сам собой, без её участия, — и ни одной ей не было жалко.

— Кстати. Как ты меня вообще нашла?

— Я спрашивала. — Тай пожала плечами. — Меня боятся. Мне отвечают быстро.

— Дело, — напомнила она.

— Дело. — Тай подобралась, и весёлое из её глаз ушло. — По городу третий день ходит чёрный всадник и спрашивает Ренна Сола. Где живёт, где столуется, когда съезжает. Дошло до скотного рынка — а до скотного доходит только то, что уже прошло весь город. Мне его описали трижды — и всякий раз по-разному, но все сходятся: чёрный, тощий, глаза горят, сумка через плечо. В сумке, говорят, верёвка. Головорез как есть. — Она постучала костяшками по столу. — Я пришла вчера и сегодня. Сидела, смотрела. Сегодня, между прочим, ты уронила поднос.

— Я знаю, что я уронила поднос. Это минуту назад было.

— Я к тому, что раньше ты не роняла даже слов. — Жёлтые глаза глянули коротко и очень внимательно — и тут же ушли в сторону, к делу, не задержавшись. — В общем, так. Ночую у тебя. Это не просьба, это расстановка сил.

— И какой план?

— Простой. Он приходит — я его глушу. Утром разбираемся, кого приглушили.

— А если он не один?

— Значит, разбираемся дольше.

— У меня каморка шириной в тюфяк.

— Я компактная.

— Ты горячая.

— Я термически одарённая, — с достоинством ответила Тай. — Скажи спасибо: у тебя за печью зима, а будет лето.

* * *

Лето наступило к полуночи.

Каморку под крышей Пава звала «углом за печью»: печная труба шла сквозь стену и звание отрабатывала честно. Демонидка добавила от себя, и к полуночи под крышей стояла июльская баня. Айра лежала между стеной и Тай, которая всё никак не могла улечься, и пересчитывала своё имущество — на слух, по памяти, как считают те, кому не спится. Сумка, смена белья, лезвие в манжете, мешочек с травой, шесть медяков.

И — отдельно, не в счёт, потому что в опись такое не пишут, — во втором гнезде манжеты, там, где всю осень жила жестянка, лежал ключ: маленький, тяжелее своего вида, с гранёной головкой, которую палец находил в темноте безошибочно. Чужой ключ от чужого шкафа. Отпирать ему в этом городе было нечего — а весил он больше всей сумки.

Тебя не считаем, — сказала ему Айра. — Ты не имущество, ты обязательство.

Ещё ей были должны. Копии одного дела, на тонкой бумаге, обещанные «до конца недели», — неделя с тех пор кончилась дважды. Айра аккуратно вела этот счёт и сама не знала, чего в нём больше: бумаги или должника.

К вечеру от такого дня положено было гудеть эху в затылке — оно поселилось там с самого экзамена и съезжать, судя по всему, не собиралось. Две недели назад ей на полминуты показали, как бывает, когда не гудит.

Лучше бы не показывали.

И была ещё тьма — та, что пришла в зале без зова. Две недели звала — не шла. Сегодня не звали — пришла, выключила ей мир посреди смены и ушла, не прощаясь, как и явилась. А сосед потом глядел туда, где она стояла, как на дырку от человека, — и больше она пока ничего про это не понимала.

Не поймёшь, у кого из нас двоих норов хуже.

— Караул делим так, — сказала Тай в темноте, устраиваясь. — Первая смена моя. Вторая тоже моя: у тебя удар слабый.

— У меня удар точный.

— Точный и слабый. Спи, приманка.

Спать не хотелось обеим. В густой, натопленной темноте молчалось легко — но молчать после двух недель врозь было жалко.

— У матери тётка гостила, — сообщила Тай потолку. — Сказала, что я исхудала и что мне пора замуж. Я расплавила ей ложку. Случайно. Ложка семейная, ей сто лет.

— А тётка?

— А тётке двести. Ей полезно. — Тай повернулась, и в темноте блеснуло жёлтым. — Твоя очередь. Расскажи что-нибудь семейное.

— У меня семья на гербовой бумаге.

— Ну и что. У всех свои недостатки. Рассказывай про бумагу.

И Айра, сама себе удивляясь, рассказала.

Дом Сол — средний, столичный, из тех, о которых не говорят и не спрашивают. Отец по торговой части: сукно, подряды, поставки в казну — скука такая, что расспрашивать дальше никто не станет. Мать из провинции, оттого в столице её не принимают, в гости не зовут и знакомых у неё там нет. Дочь одна, поздняя, держали строго. Отправили учиться, потому что прорезался дар: одарённая девица в доме — расход и позор, а в академии — вроде как честь.

— Погоди. — Тай приподнялась на локте. — Это ты всё сама придумала?

— За две недели. Времени было навалом.

— А зачем?

— Затем, что вернусь — спросят. Как каникулы, как матушка, что подавали к столу. — Айра пожала плечами в темноте. — И отвечать надо не думая. Кто думает — тот врёт. Врут медленно, правду говорят сразу.

Тай задумалась. Судя по тому, как надолго, — к делу она отнеслась серьёзно.

— Брата заведи.

— Зачем мне брат?

— Затем, что про брата всегда есть что сказать. Не знаешь, что отвечать, — вздохни и скажи: «А брат опять чудит». И все кивают, и никто дальше не лезет, потому что у всех есть такой брат. — Пауза. — У меня вот двоюродный. Он и правда чудит. Но принцип рабочий.

— Учту.

— Заведи, заведи. Он тебе ничего не будет стоить. А стол-то хоть богатый был? — деловито уточнила Тай. — На бумаге.

— На бумаге — да. Гусь, пироги, студень.

— Студень — это правильно. Студень в приличную бумагу так и просится. — Тай повозилась, устраиваясь. — А за столом кто сидел?

— Я. Две недели. Одна за всех: за папеньку, за маменьку и за себя, любимую.

— И как папенька?

— Строг, но справедлив. Маменька мягче.

— Хорошая семья, — заключила Тай, дослушав. — Компактная. Замуж тебя с такой, правда, не выдать. Ну так и не надо.

И ведь где-то они есть. Настоящие. Сидят себе в столице, едят своего гуся и знать не знают, что у них завелась дочь — на казённой бумаге, при даре и с долгами по дисциплине.

Внизу ещё ворочался трактир: скрипнула лавка, звякнула посуда, Пава кому-то выговорила — сонно, без злости. Хорошие звуки. Под такие и засыпают.

Тай заснула первой — на полуслове, где-то между братом и студнем. Дыхание выровнялось, и печка в ней притихла до утра. Караул из демонидки вышел парадный.

Шаги Айра услышала на втором часу.

Кто-то поднимался по лестнице и шёл по коридору — крался, старательно перенося вес с пятки на носок, а старательно красться умеют только те, кто красться не умеет: каждая половица докладывала о госте отдельно. Айра села. Тай уже сидела — бесшумно, одним движением, и жёлтые глаза горели в темноте двумя углями.

Шаги дошли до их двери. И остановились.

Тай подняла три пальца: на счёт три. Лезвие легло Айре в ладонь. Дверная ручка повернулась.

Дверь пошла внутрь — медленно, без скрипа, как открывают, когда очень не хотят никого разбудить.

В проёме стояла темнота, и темнота была ростом до притолоки. Ни лица, ни рук: чёрное, узкое, длинное, с горбом на плече — а от него тянулось в комнату что-то тонкое, шарящее по воздуху.

Спросонья, без свечи, глазами, которые ещё не привыкли к темноте, это и была смерть — та, что приходит по делу: не спеша, без стука и точно зная, за кем.

Ну вот и всё.

— Раз-два-три! — протараторила Тай и загнула все три пальца разом.

Дальше всё было темно, густо и коротко. Тай взяла длинное из темноты в захват, Айра добавила сверху, существо сложилось, пискнуло, и все трое покатились в коридор, где было чуть светлее и значительно твёрже.

— По ведо-о-омству! — придушенно взвыло снизу. — Я по ведомству-у!

Наверху лестницы вспыхнула свеча. Пава — в ночной рубахе, с половником, страшная, как гнев божий, — обозрела картину: её постоялица с лезвием в руке, незнакомая девица с жёлтыми глазами, сидящая верхом на тощем человеке, и сам тощий человек, прижатый к полу лицом.

— В моём заведении, — сказала Пава голосом, от которого прогибались половицы, — никого. Не. Убивают.

— А двенадцать человек? — с искренним интересом спросила Тай, не слезая.

— ГРИБЫ! — рявкнула Пава. — Они просто потравились рраговыми грибами! И это было сорок лет назад! Слезь с него, окаянная, это ж почтовый!

— Почтовые стучат, — возразила Тай сверху. — А не крадутся.

— Я стучал! — В голосе из-под Тай прибыло обиды. — Мне открыл господин, который допивал у окна. И велел идти тише — хозяйку не будить: она, сказал, с половником спит!

При свече грозная тьма до притолоки разобралась на части, и части вышли жалкие. Тощий немолодой дядька. Форменная шапка с высокой тульей — она-то и добирала недостающий рост, — теперь откатившаяся к лестнице. Казённая сумка через грудь, перекрутившаяся в борьбе на спину, — тот самый горб на плече. И красный с мороза нос.

Длинное и шарящее оказалось его рукой: он тянулся в темноту, чтобы нащупать край кровати и не грохнуться о неё в чужой каморке.

На полу, под Тай, действительно обнаружился казённый почтарь. Из сумки высыпался разбойничий арсенал: палочки сургуча, печатка на шнурке, роспись-книжка и огрызок хлеба. Достоинство укатилось дальше шапки.

— А верёвка где? — Тай кивнула на россыпь. — Люди говорили — с верёвкой ходит.

— Это шнурок! — оскорбился почтарь, не отрываясь от пола. — Печатный!

— Я, между прочим, при исполнении, — сообщил он туда же, потому что подняться ему пока не давали. — Предписано: лично, под роспись, до исхода недели. А неделя вышла нынче в полночь! Я второй час как нарушитель предписания!

Тай слезла. Пава подняла почтаря за шиворот — одной рукой, как поднимают нашкодивших котят, — отряхнула и усадила на ступеньку. Вблизи головорез с верёвкой оказался человеком, которому давно и глубоко надоело всё: квартал, зима, сумка и в особенности собственное начальство.

— Два дня, — сказал он с чувством, оглядывая собравшихся по очереди, с расстановкой, как пересчитывают убытки. — Два дня я по вашему кварталу имя спрашивал. «Сол Ренн». Никто не знает никакого Сола! А нынче вечером один добрый человек сперва предложил его прирезать, за недорого, — я чуть сумку не бросил, — а после послал меня сюда: спроси, мол, в «Здесь умерло двенадцать человек», чужие там оседают. — Он посмотрел на Айру с укоризной, как на соучастницу. — Я в заведение с таким названием ночью и шёл-то через не могу. Думал, заманивают. Посылают же в такие места, чтоб потом в них и найти.

— Кому вручить-то? — спросила Пава, у которой любопытство боролось с половником и побеждало.

Почтарь порылся в сумке и извлёк конверт — плотный, казённый, с печатью на синеватом воске. Поднёс к свече и прочёл, по обязанности, вслух:

— «Сол Ренн, адептке факультета Тени». — Ниже стояло мельче, писарским почерком, и ему пришлось сощуриться: — «Место вручения: трактир „Здесь умерло двенадцать человек“... у котлов».

Стало тихо. Он перечёл про себя, шевеля губами. Потом поглядел на конверт так, будто тот два дня молчал нарочно.

— Нам грузы читать не велено, — сказал он наконец в пространство. — Только сопроводительную. Порядок. — Он собрался и кашлянул: — Лично и под роспись. Кто из вас Сол Ренн?

— Смотря кто спрашивает, — сказала Айра.

— Ведомство спрашивает, — устало ответил он. — Мне велено: спросят откуда — отвечать «по ведомству». Я и отвечаю. Второй день. Всем.

Айра расписалась в его книжке закорючкой, не значившей ничего, и взяла конверт. Синь печати она узнала раньше, чем прочла хоть слово, — и Знак под рубашкой отозвался теплом ей навстречу, впервые с отъезда. Вокруг были сплошь чужие — по всем его правилам ему полагалось молчать.

А, ну теперь ты решил себя показать, да?

Адреса она не оставляла никому — она и сама его не знала, пока не постучалась в эту дверь. А где-то в академии, в комнате без окон, сидел, надо думать, писарь, который вывел «у котлов» обычным своим почерком — и не удивился.

Почтаря увели вниз — Пава, сменившая гнев на хозяйственность, налила ему настойки «от несправедливости» и усадила к печи оттаивать. Снизу ещё долго доносилось, как он жалуется на ведомство, а Пава — на грибы, и оба друг другу не верили.

— Письмо, оно само не ходит! — пробилось сквозь пол на третьей рюмке. — А ноги у меня одни! И обе казённые!

Рюмкой позже дошло до главного.

— А ведь в прошлом году орлы носили! Казённые! Хоть на гору, хоть за море — и всё в срок! Но не-е-ет: адепты жаловаться удумали. Глаза им, вишь, выцарапывает. А как орёл тебе вручит «лично и под роспись», если ты от него под лавку?! — Стук, звяк, скорбная пауза. — Списали орлов. Теперь я. Ногами. По кварталам. Ищу их. Адептов.

Пава сочувственно подливала. На том они и сошлись, что во всём виновато ведомство.

— К утру, — Тай зевнула, — будут рассказывать, что на тебя напали трое с ножами, а мы их уложили голыми руками.

— К обеду нападавших станет пятеро.

— Я и говорю: жизнь налаживается.

* * *

Наверху, при свече, Айра осмотрела печать — простая, глухая, не живая: архивных, седеющих от чужого пальца, на вызовы не тратят. Проверила, прежде чем ломать. Привычка.

Внутри был один лист, и лист не тратил слов:

«Сол Ренн, адептке первого курса факультета Тени. Предписывается явиться к началу зимнего семестра, к третьему дню, для продолжения обучения. Явка отмечается в канцелярии. При себе иметь Знак».

И печать — арка ворот и три башни, оттиснутые в синем воске.

Явка — к третьему дню семестра. Она будет там к первому.

Айра сидела на тюфяке, держала лист двумя руками, за самые края, и слушала себя. Внутри поднималось тепло — как тесто у хорошей хозяйки. Она улыбалась казённой бумаге.

Дожили, адептка Сол. Радуемся повестке. В следующий раз, может, и налоговой ведомости обрадуемся.

— Чему лыбишься? — сонно спросила Тай из-под одеяла, которое ей было не нужно и которое она затребовала «для уюта».

— Учиться зовут.

— А. — Тай повернулась на другой бок. — Передай им, что я приеду позже. Мать без прощального обеда не выпустит. Это святое.

Помолчала и прибавила:

— У меня такой же был. Вызов. Я его сожгла. Случайно.

— И как?

— Сходила в канцелярию, заучила с их листа наизусть. И расписалась, что ознакомлена. Пепел предъявляла. — Она зевнула. — Не жги своё. Канцелярия злопамятная.

Своё Айра убрала за пазуху — к Знаку. Пусть знакомятся: бумага и железо, оба казённые, оба на чужое имя.

Первые такие бумаги Айра видела в конце лета — сложенные, перевязанные бечёвкой, с водяным разводом на просвет. Они лежали за пазухой человека, сидевшего у стены за красильней, и человеку этому уже никуда не требовалось являться.

Она разгладила лист на колене, посидела с ним ещё немного и задула свечу.

Темнота встала обычная, честная, чужая — та, что не отзывается. Рядом сопел самый тёплый караул в её жизни.

И, уже засыпая, она подумала о том, о чём весь вечер думать себе не разрешала.

Вызов на это имя приходил уже дважды. Первый нашёл в переулке чужое тело — а настоящий хозяин имени жив и велел его не искать. Второй нашёл её. У котлов, на другом краю города, — куда дороги не знал даже тот, кто его нёс.

Очередь двигалась.