Глава 3. Полозья

Утром «Здесь умерло двенадцать человек» провожало её как родное — то есть с попрёками.

Тай ушла затемно, к матери, на прощальный обед («это святое, и не спорь»), взяв с Айры слово ни во что не влезать до её приезда. Слово Айра дала честное — по здешним меркам. Сумка собралась одним движением — жизнь давно научила её держать вещи в состоянии побега. Мешочек с травой, почти пустой, лёг сверху: вернуть с докладом. Заваривала. Выжила. Кланяюсь.

Внизу Пава уже держала наготове узел с пирожками и половник — на этот раз чисто церемониально.

— Явилась, — начала Пава без предисловий. — Ну, пусть теперь на горе с тобой радуются. Две недели пожила — шуму на год вперёд. Посуду мне перебила...

— Один поднос.

— Поднос — тоже посуда. Почтарей середь ночи вязала. У приличных постояльцев, чтоб ты знала, письма днём приходят.

— Я им передам.

— Передай. — Пава смерила её взглядом, каким проверяют кружку: не треснула ли. — Ишь. Худющая. Так и не откормила.

На это ответа у Айры не нашлось. Она вскинула сумку на плечо и занялась лямкой.

— К семье-то заедешь перед горой? — Пава перевязала узел заново, третий раз за утро.

— На учёбу. Сразу.

Слово легло на язык легко, без единой заусеницы — не то что «семья», не то что «столица», не то что всё остальное из её бумаг. Хотя бы это в её бумагах было правдой.

— Ну и правильно, — одобрила Пава и сунула ей узел. — Кормить кормят, а пирожков там небось не дают. И это. — Половник неопределённо качнулся. — Понадобится угол — за печью не заржавеет. Посуды, опять же, у меня много.

По дороге к дверям Айра завернула на кухню. Котёл стоял на своём месте, чёрный и несогласный со всем миром.

— Прощай, приятель. — Она щёлкнула ногтем по чугунному боку. — Держись тут. Никому не позволяй скрести себя кое-как.

Котёл промолчал — с достоинством, как и всё, что он делал.

На крыльце её догнала Пава — не для слов: сунула второй узел («это не тебе, это Тай, отдашь»), оглядела улицу, будто проверяя, всё ли готово к отъезду её беды, и ушла внутрь, не прощаясь. Прощаться Пава не умела. Умела снаряжать.

Сани ждали у рыночного угла, а рынок в этот час только продирал глаза: скрипели первые ставни, кто-то мёл снег перед рядами, тянуло первым дымом. Гарда уже воевала с примёрзшей бочкой — по утрам они с бочкой были на равных.

Жаровня у скобяного дышала давно: сбитенщик вставал раньше собственного товара. Сычуг сидел рядом на своём ящике — будто с позавчерашнего так и не уходил.

— На гору? — Он мотнул головой сбитенщику, и Айре сунули кружку. — На дорожку. Не спорь: духу огня уже уплачено, а с ним не шутят даже такие, как ты.

Сбитень был злой, с перцем — в самый раз для того, у кого впереди гора и сто шагов пешком. Ложку сусла сбитенщик стряхнул на угли, не глядя. Угли согласились.

— Довезёт, — сказал Сычуг углям, не ей. — Присмотрит.

Гарда оторвалась от бочки:

— На гору? Передай там... — Она подумала и махнула рукавицей. — Нет. Ничего не передавай. У нас с горой уговор: я про неё не вспоминаю, она про меня. — И бочке: — А ты чего расселась?

Присматривали за Айрой этим утром, выходило, уже двое — считая котёл. С такой охраной до горы могла доехать даже её репутация.

У заставы сани придержали. Городской страж, замотанный по самые глаза, обошёл воз кругом и для порядка потыкал древком в мешки. В том числе — в те два, которые погрузили по дороге и о которых Айра старалась не думать. Мешки промолчали: сработано было чисто. Возчик тем временем смотрел вперёд с лицом до того честным, что Айра на его месте себя бы обыскала.

— Куда? — спросил страж без любопытства: ответ он знал и так, других дорог тут не водилось.

— На гору.

Страж посмотрел на гору. Потом на сани. Потом на Айру. Сочувствие в нём боролось со службой, и служба победила:

— Проезжайте.

Возчик тронул. Мешки за спиной ехали молча, как приличные.

* * *

Знаковая дорога не признавала снега.

От рыночного угла сани шли по накатанному, мягко и вкрадчиво, а за последним постоялым двором тракт кончился — начался чёрный камень, голый и сухой, будто снегу здесь было не велено, — и полозья заскребли по нему со звуком, с каким точат очень длинный нож. Возчик скривился, как от зубной боли, но не удивился.

— Колёса надо ставить, — сказал он в пространство. — Каждую зиму говорю.

— Кому?

— Себе. Не был бы таким дураком — может, и послушал бы.

Лошадь прядала ушами и сама собой забрала к середине дороги — к обочинам её не тянуло. Айра лошадиную науку одобрила: она и сама помнила, чем этот туман пахнет летом и как умеет глядеть.

Город остался внизу, в серой дымке печных труб. Расстались они, как и жили эти две недели, — вежливо и без обещаний писать.

Когда полозья в первый раз скребнули по камню, Знак под рубашкой потеплел — будто и он почувствовал, что вернулся на положенный путь.

Вернулись, значит, — согласилась Айра. — Только не думай, что я забыла, как ты умеешь молчать.

Дорога лежала пустая в обе стороны. В день заезда здесь ползла вереница длиной в пол-столицы, с рожками, гербами и руганью, — зимой, выходило, Знаковая дорога жила одна. Полозья скребли, и звук уходил в обочины без остатка: эха тут не водилось. Или водилось, но работало куда-то вглубь.

Не останавливались тут, похоже, даже поесть. В какой-то момент возчик вытащил из-под сиденья ломоть с салом и съел его на ходу, не придерживая лошади.

— Стоять тут не стоят, — коротко ответил он на её взгляд.

Лошадь шла сама, дорогу знала — и по тому, как старательно она шла, не оглядываясь и не сбавляя, было ясно: правило она тоже знает.

Туман, кстати, никуда не делся — туман замёрз. Он держался вдоль дороги слоями, как и летом, только теперь слои были прошиты инеем, и их можно было разглядывать: первый, второй, третий. Айра разглядывала недолго. Из-за третьего слоя на неё поглядели в ответ — неторопливо, по-зимнему: я тут, никуда не делся, можешь свернуть с дороги, я против не буду. Она отвернулась первой и решила считать это вежливостью.

Потом справа расступился иней, и открылось Зеркало Мертвецов. Берега завалило белым по самую кромку, лес на дальней стороне тоже был белый, — а озеро лежало чёрное. Не замёрзло. Мороз, которому подчинялась вся округа, эту воду обходил стороной — надо думать, не по забывчивости. В воде отражалось небо, высокое и ясное. Айра не сразу поняла, что́ с этим небом не так. Поняла. Перепроверять не стала: небо в воде было летнее.

Возчик туда не смотрел вовсе. Возчик смотрел лошади в спину — там было надёжнее.

Со временем дорога тоже обходилась по-своему. До чёрной воды ехали, по ощущению, час. От воды до леса — три вдоха. Лес тянулся так долго, что Айра успела заподозрить его в сговоре с туманом. Спрашивать возчика она не стала: у него на всё был один ответ — «дорога сама решает», и, что обидно, этот ответ пока ни разу не соврал.

Где-то посреди леса возчик заговорил сам — надо думать, чтобы не слушать тишину:

— Я на гору всякое возил. Раз — зеркало. В рост. Всю дорогу со мной разговаривало.

— О чём?

— Вежливое было, — сказал возчик, помолчав. — Не «о чём», а вежливое. Больше зеркал не беру.

Потом из-за леса поднялись башни — серая, красная и третья, чёрная, тонкая, на белом небе особенно бессовестная. В прошлый раз Айра добрый час выглядывала, когда они начнут приближаться, и с тех пор считала себя в этом вопросе человеком учёным. В этом году она на башни не глядела принципиально. Продержалась полторы минуты.

— Гляди, гляди, — разрешил возчик, не оборачиваясь. — За погляд не беру. Это они летом чудят, а зимой уж сами решают, как появиться, как исчезнуть.

И то правда. Сначала они были далеко, едва ли не за самым горизонтом, а потом, стоило Айре неосторожно моргнуть, оказались тут, почти рядышком.

Интересно, а если моргнуть ещё раз — опять убегут?

Она проверила: моргнула ещё раз, нарочно, с расстановкой. Башни остались на месте — только чёрная, показалось, сделалась на волос выше. Будто расправила плечи под взглядом.

Ладно. Договорились.

— Дальше не поеду. — Возчик остановил лошадь шагов за сто до ворот. — Уговор был — до горы.

— Уговор был — до ворот.

— А это и есть ворота. Вон они. — Он ткнул кнутовищем вперёд, не глядя. — Лошадь у меня учёная, ближе не пойдёт. Она в том году слыхала, как тамошний камень стихами разговаривает. Меня не слушает, а его наизусть запомнила. Животная впечатлительная, при ней такого нельзя.

Впечатлительная животная тем временем стояла смирно, опустив голову, и подрёмывала: ворота её не касались никак. А вот вожжи возчик держал крепко. Крепче, чем нужно держать дремлющую лошадь.

Айра поглядела на его кулак. Возчик поглядел, куда глядит Айра, и понял, что торговаться поздно.

— Ну и у меня оно, — признал он и зачем-то приосанился. — По-учёному даже называется. — И выговорил бережно, по складам, как несут полную до краёв кружку: — Мет-ро-фо-би-я.

— Это что?

— Стихобоязнь. Вёз я осенью одного, из серой башни. Он всю дорогу читал вслух. Свои же бумаги — а с выражением. К заставе я готов был идти пешком. Он и определил. Он же и слово это дал, денег не взял: случай, говорит, редкий, для науки полезный.

— Лечится?

— Не лечится. — Возчик заметно повеселел. — Зато можно не слушать.

Он подобрал вожжи и добавил уже деловито:

— Ты вот что, девонька. Ежели он там про меня чего сложит — мне не пересказывай.

Айра слезла и стянула с передка сумку. Сто шагов так сто шагов. За провоз сговаривалась Пава — за спасибо. Спасибо Айра отработала ещё до выезда, полчаса покараулив воз у заведения, из которого возчик вышел заметно добрее, чем зашёл. Да и по пути ещё вроде загрузили пару мешков краденого. В общем, никто никому не остался должен. Лучший вид расчёта.

А у ворот уже стояла очередь. Небольшая — трое саней, гружёных по-хозяйски: бочки, мешки, чей-то сундук с медными углами, — и все три стояли, а не ехали, потому что впереди, в нише над аркой, работал страж.

Очередь Айра по привычке оценила — не корысти ради, гимнастика. У переднего возчика кошель ехал в наружном кармане тулупа, наивный, как заячий след. Сундук с медными углами просился в руки весь целиком, и замок на нём стоил дороже замка на воротах. Летом от такого расклада у неё зачесались бы ладони. Теперь — отметила и забыла: сытая жизнь портит хватку. Или воспитывает. Она пока не решила.

Из ниши гремело голосом, каким жернова говорили бы, умей они говорить:

— ...И прибыл к нам гружёный снедью воз,

а в нём капуста, репа и мороз,

и робкая надежда, что вопрос

о недовесе нынче не возрос...

Каменная голова в нише двигалась медленно, со скрипом, обводя очередь белыми, без зрачков, глазами. Возчики слушали стоя, сняв шапки. Не из почтения — по опыту: в прошлом сезоне один торопливый попробовал проехать под приветствие и простоял потом у ворот до темноты, слушая поэму о торопливости в трёх частях.

Тот самый торопливый, кстати, обнаружился тут же — третьим в очереди. Айра опознала его без подсказок: он один держал шапку обеими руками, как держат прошение, и на нишу смотрел с личным, выстраданным уважением.

— Главное — не торопиться, — сказал он сам себе. Голос у него был выздоравливающий.

На третьей строфе страж запнулся — подбирал рифму к «недовесу». Очередь перестала дышать. Правило знали все: одно неловкое слово со стороны — и будет «начнём сначала». Рифма нашлась. Очередь выдохнула — осторожно, вполгруди.

Следом за снедью стоял воз с бочками, и возчик его глядел на свои бочки мрачно: ему, видно, уже объясняли, что «солонина» рифмуется тяжело, а «свёкла» — никак. Свёклу в академию, поговаривали, с прошлой зимы не возят вовсе. Себе дороже.

— Брюкву тоже, — вполголоса добавили сзади. — На брюкве он в позапрошлом году задумался на три дня. Очередь до заставы стояла.

— А потом?

— А потом брюкву стали называть репой. Всем проще.

А пока страж перечислял капусту, левее ворот, где стена шла глухая, без единой щели, обнаружилось прибытие поважнее обозного.

Сначала сквозь стену прошёл сундук. Сам по себе, углом вперёд, невозмутимо, как входят к себе домой. За сундуком — второй, за вторым — шляпная коробка, и только потом Айра разглядела носильщиков: серых, полупрозрачных, в ливреях столетней моды. Слуги-призраки таскали поклажу прямо сквозь камень — жалованья за это, судя по лицам, им не платили уже лет двести.

Возле поклажи, не касаясь снега, ждали трое: дама в мехах — мех был так же мёртв, как и хозяйка, но сидел безупречно — и две девочки в шубках, одинаково серые, одинаково прозрачные. Девочки, как все девочки на свете, вертели головами по сторонам — и одна, конечно, уставилась на Айру в упор.

— Осторожнее, девочки. — Голос у дамы был как сквозняк под дверью. — Не смотрите на живых. Вы же знаете, сколько у них бывает болезней.

Девочек взяли за руки и увели в стену. Камень принял всех троих без звука — только шляпная коробка на миг застряла, и слуга протолкнул её плечом: привычно, как дверь, которую перекосило ещё при жизни.

Обозные лошади всё это время стояли очень, очень смирно.

— Хладная Графиня, — пояснили сбоку. Старшекурсник с дорожным мешком на плече обходил очередь, не сбавляя шага, — но на лице у Айры, видимо, было написано достаточно, чтобы притормозить. — Первый раз видишь? Она тут давно живёт. Дольше стен, говорят. На лето отбывает в северные земли: летом у нас, по её мнению, слишком людно.

— А зимой?

— Да кто её разберёт, у призраков какие-то свои дела, в которые лучше не влезать.

— Это почему? — искренне удивилась Айра, уже предвкушая истории о проклятье, убийствах и прочих ужасах.

— Они все на удивление идиотские. Прямо вот совсем идиотские. Голого старикана видела? Знаешь, почему он голый? Нет? А я вот знаю. Лучше бы не знал. — Он перехватил мешок поудобнее. — Ладно. Вернулась — значит, всё, зима легла. Она в этом ни разу не ошиблась. Да, и если столкнёшься с ними в коридоре — не заговаривай, не чихай, да и вообще делай вид, что тебя тут нет. А то визгов потом не оберёшься.

И ушёл под арку, оставив намного больше вопросов, чем дал ответов.

Айра проводила семейство взглядом — точнее, стену, которая его приняла. Всю жизнь её сторонились из-за того, что тряслись за свой кошелёк. А сегодня её сторонятся потому, что она живая. Что-то новенькое.

Она протиснулась мимо саней, пешей тропкой. Поравнялась с нишей и кивнула — вежливо, с запасом: от этого сторожа зависело, с какой стороны забора она сегодня ночует.

Каменные глаза нашли её. Скрипнуло.

— Тебя я привечал в минувший год.

Тот стих доселе в силе — до весенних вод.

Второго не проси: излишен переход.

Ступай, адептка Сол. Тебе свободен вход.

— Экономно, — согласилась Айра.

— Что сказано как должно — то не тлеет.

Оно с годами только тяжелеет.

И страж вернулся к капусте.

За спиной снова загремело — про репу и про недовес. А потом, уже ей в спину, страж прибавил к строфе ещё одну, не по делу:

— А тот, кто встал вдали и дальше не идёт,

не всякому даётся сей высокий взлёт.

Ему — оглобли, сани, поворот,

а нам — искусство. Пусть себе живёт.

Пересказывать она не станет. Обещания надо держать — особенно те, которых не давала.

Торопливый в очереди сделался белее собственного пара: до него дошло, что бывает с теми, кто выделился.

В чёрном железе ворот, как и летом, на короткий миг проступил её Знак — узнал. Она кивнула железу как старому подельнику: молчим оба.

Знак под рубашкой шевельнулся теплом — коротко, как здороваются занятые люди. Впереди, над двором, стоял корпус, и пятый этаж его был по-дневному тёмный.

Работает. Кто бы сомневался.

Айра поддёрнула лямку и вошла под арку.

Ну здравствуй, академия. Семья на выезде передавала поклон. Вся, сколько её есть.