Откуда-то из глубины корпуса — из-под переборки, из-под пола, ниже уровня машинного — пошёл тонкий, протяжный стон металла. Не скрип, который даёт сталь под волной. Длинный, с изгибом, — и Эссен знал, откуда этот звук. Железный петух-флюгер на крыше отцовского дома в Нарве в ветреные ночи стонал ровно так — длинно, с изгибом, поворачиваясь на шпиле над коньком, — и мальчишкой Николай лежал в спальне под самой крышей, слушая, когда тот начнёт снова. В каюте командующего дредноутом Балтфлота такого звука быть не могло.

Вдруг на одной из волн качка пошла не туда. Не сильнее и не слабее — просто в другую сторону. На такт, на долю секунды — и снова справа налево, как должно.

И одновременно в каюте пахнуло. Сухим, пустым, земляным — как из октябрьского погреба, где с лета не вынимали картофель. Эссен знал этот запах — такой стоял в подвале его отцовского дома в Нарве в восемьдесят первом, когда он, мальчишкой, открывал дверь в подпол и там было темно, и надо было доставать лампу. В каюте командующего дредноутом Балтфлота такому запаху места не было.

Что-то дрогнуло в углу, где стоял шкаф с книгами. Не очертание, не форма — движение, которое мог бы дать сквозняк, если бы в закрытой каюте был сквозняк. Эссен взглянул — и там уже не было ничего; только тень от лампы на цепочке, и шкаф, и книги за стеклом.

Эссен сел. Правая рука осталась на одеяле, но пальцы сжались и разжались раз. Он дышал через нос, медленно. Слушал.

Вентилятор гудел, как гудел. Машинное шло ровно. Качка — справа налево, пять градусов. Запаха больше не было. Стона — тоже.

Он встал, прошёл к шкафу, провёл ладонью по стеклу. Холодное, обычное. За стеклом — книги: Макаров, Гопман, английский лоцманский справочник, корабельный устав четырнадцатого года. Всё на местах. Он посмотрел в угол потолка над шкафом. Потолок был потолок.

— Крысы, — сказал он сам себе, в пустую каюту. — Чёрт их возьми. Надо боцману сказать, чтобы травили.

Назвал — значит крысы. Крысы и были. Эссен вернулся к койке. Лёг. Не закрыл глаза сразу.

Он пролежал так до шести вечера, не заснув. Слушал. Пытался уловить, даже сам не понимая что. В шесть пришёл вестовой с чаем и с радиограммой от «Новика»: «Эсминцы на фарватере конвоя, позиция занята, немецкого движения нет.» Эссен прочёл, кивнул, отослал.

К девяти он перечитал папку утренних сводок ещё раз. К одиннадцати — вышел на мостик.

Ночь стояла безлунная, с низкой, быстро бегущей облачной пеленой. В разрывах пелены — ничего. Эссен посмотрел дольше, чем положено смотреть командующему, который вышел на мостик посмотреть обстановку: Полярная должна была стоять в норд-норд-вест, над «Гангутом»; Орион — на зюйд-осте, над горизонтом; Большая Медведица — в разрывах к осту. Никого из них не было. Не облако закрыло — облако как раз разошлось, и там, где должно было быть небо со звёздами, было просто тёмное. Без глубины, без высоты. Как если бы небо за пеленой кончилось.

Он был не один, кто это заметил. Бахирев стоял у левого крыла с опущенным биноклем; бинокль к небу не поднимал — через бинокль звёзд не находишь, это и без него знаешь. Вахтенные на сигнальном мостике смотрели в небо только когда положено смотреть по вахтенному распорядку, и только столько времени, сколько положено. Рулевой в боевой рубке держал курс по магнитному компасу, хотя в обычную ночь, если пелена разойдётся, моряк сверяет курс по звезде — это привычка старше устава.

Первые ночи после девятнадцатого это ещё списывали на облачность — на шторм, на октябрь, на сорокавёрстную пелену, которая по прогнозу Лонгхоупа должна была уйти к утру. Через трое суток пелена не ушла. Через пятеро — перестала быть объяснением. Сегодня уже никто не списывал.

Но и вслух никто ничего не говорил.

Эссен перевёл взгляд на воду. «Гангут» шёл в полумиле за кормой, определяясь по синему кильватерному огню. Ветер четыре балла, качка легче дневной. Море — тихое тем особым напряжённым ночным покоем, который бывает перед утренней работой: уже не день, ещё не бой.

В ноль три «Львица» передала шифром, через «Новика» на линкор: «Лодка на грунте, сорок метров, цель в расчётной точке. Готова к подъёму в пять сорок пять. Подпись — Петров.»

— Принято, — сказал Эссен. — Отвечайте: «Ждём».

* * *

Рассвет — если это можно было назвать рассветом — шёл медленно. Солнце не поднялось. Свет нарастал ниоткуда, ровно, сквозь плотную серо-чугунную пелену, которую и небом уже нельзя было называть: не с востока, где должен был стоять восход, и не над головой, где должно было быть пространство, — а будто сама пелена медленно отдавала его, молочно, без источника. Линии горизонта не было. Разницы между водой и тем, что стояло над ней, не было тоже.

«Севастополь» с главными силами лежал в циркуляции мористее Ирбенского пролива, в пятидесяти милях к норду от зоны атаки, — в точке, откуда в случае надобности можно было бы выйти на линию конвоя за три часа. Эссен стоял на крыле мостика. Бахирев рядом. Ренгартен в рубке связи, за переборкой, с двумя радиотелеграфистами. Эфир пах железом, горелым воском предохранителей и каменным углём.

В пять сорок пять «Львица» всплыла на перископ.

Эссен знал это не из рапорта — знал телом. Он видел это место в голове так, как видят место, где сам не раз бывал: низкий потолок отсека, жёлтый свет единственной лампы на переборке, Петров в чёрной кожанке стоит у перископной шахты, поднимает к глазам резиновую манжету, медленно, с поворотом. Сначала — на себя, нет ли сверху эсминца прикрытия. Потом — на цель. Глазок перископа над водой торчит на полметра; волна его достаёт каждые полминуты, смывает обзор. Петров смотрит между волнами.

В пять сорок девять «Новик», ретранслируя, передал на «Севастополь»: «Цель наблюдается. Головной — транспорт с углём, двойной дымоход; за ним — второй, с палубным грузом; прикрытие — один миноносец в хвосте. Третьего, о котором говорил агент, не наблюдаем. Дистанция шесть кабельтовых, курс нордовый, ход семь узлов. Готовимся к атаке.»

— Хорошо, — сказал Эссен.

Он не двинулся с места. Руки за спиной, в перчатках; папаха сидела глубоко. Бахирев справа поднял бинокль к пустому горизонту, к той точке, где ничего не было видно — потому что до неё пятьдесят миль, — и держал бинокль у глаз. Привычка.

Секундная стрелка штурманских часов шла ровно, не ускоряясь и не замедляясь.

Одну минуту. Две.

Где-то под пятиметровой толщей воды, в узком стальном корпусе, Страхов стоял у носовых торпедных аппаратов. Там сейчас тихо и жарко. Вентиляции под водой почти нет, дышат тем, что осталось. Шёпот Петрова от перископа — пеленг, дистанция, упреждение. Старший штурман у планшета пересчитывает в угол. Страхов повторяет шёпотом. Правая рука на рычаге первого аппарата.

В пять пятьдесят восемь пришла от «Новика» радиограмма одним словом: «Атака».

Эссен не шевельнулся.

В шесть ноль две: «Первый залп, две торпеды, расхождение два градуса.»

Это значит — Страхов нажал на первый рычаг, лодка дрогнула на толчке сжатого воздуха, выбросившего торпеду из аппарата; через три секунды — второй рычаг, вторая торпеда. Петров выравнивает глубину. Две восемнадцатидюймовые «Уайтхед-Обуховские» идут к цели: тридцать узлов, тысяча сто метров, меньше полутора минут до борта.

На мостике «Севастополя» считали эти полторы минуты. Эссен слышал, как считает Бахирев — не вслух, про себя, губы шевелились чуть-чуть. Эссен считал тоже. Словно молитва. Их молитва.

В шесть ноль четыре полторы минуты кончились.

Эфир молчал.

Пять секунд.

Десять.

— Первое попадание, — передал «Новик». — Второй транспорт. Ход остановлен. Второго попадания не наблюдаем.

Одна прошла мимо. Норма — две торпеды на залпе, одно попадание считается удачей; с перископной глубины цель не идеально видна, и расчёт всегда пляшет. Вторая пройдёт из кормовых через пятнадцать минут — там уже угол проще.

В шесть ноль шесть: «Перезарядка кормовых. Миноносец прикрытия разворачивается на нас. Погружаемся.»

И — тишина.

Такую тишину Эссен слышал в эфире уже тысячу раз; она означала, что передатчик опустился под воду. На «барсах» радио работает только из надводного положения; с перископной глубины — слабо, с двадцати метров — никак, с сорока — никак уже надолго. Миноносец сейчас над лодкой. Или бросает глубинные бомбы — не прицельно, на угадку, по кругу. Или просто идёт над следом перископа, слушает гидрофоном, ждёт.

Страхов стоит у стального борта. Борт над ним — полдюйма стали. Вода над бортом — двенадцать метров.

Эссен выдохнул. Только сейчас заметил, что держал дыхание.

Перевёл взгляд с секундной стрелки на юг. Там, за чертой горизонта — пятьдесят с лишним миль, невидимые с мостика, обозначенные только карандашным крестиком на карте Ренгартена, — тонул немецкий транспорт с углём. Эссен видел это место не глазом, а пальцем, показывавшим на карте точку, в которой расчёт сходился с отметкой.

— Эскадра — средний ход восемнадцать. Курс — один-девять-ноль. Эсминцам — выход к месту. Приказ: подобрать уцелевших.

— Есть, — сказал Бахирев.

«Севастополь» вышел из циркуляции и лёг на новый курс — долгий, плавный разворот двадцати четырёх тысяч тонн стали; котлы, шедшие до этого на половинном давлении, постепенно выходили на полное. Эссен прошёл в штурманскую, постоял над картой минуту; отметил для себя время и точку, вернулся на крыло. Волна пошла навстречу, разбивалась о клюзы, брызги долетали до крыльев мостика; он отвернулся, подняв воротник шинели — не от холода, а потому что брызги шли с уклоном, прямо в лицо. Горизонт к югу оставался пуст — видимости не хватало даже для того, чтобы различить дым. Только на карте в рубке, где Ренгартен только что провёл третью линию, лежала понятная картина.

К семи двадцати «Новик» первым подошёл к месту. На мостик «Севастополя» пошли радиограммы — короткие, в три-четыре строки, одна за одной.

«В воде не только команда.»

Эссен не двинулся.

«В воде — люди без формы. Считаем: больше пятисот. Плывут, держатся за обломки.»

Бахирев справа опустил бинокль. Тихо — руку вдоль шинели, без звука. Потом медленно, не поворачивая головы, перекрестился правой рукой — один раз, коротко, тем сжатым казацким жестом, каким крестятся у стола, не снимая фуражки. Губы шевельнулись одними губами: «Господи помилуй». Голоса не было. Эссен увидел это боковым зрением и не повернул головы.

«Языки — русский, латышский, польский.»

Кулак в левой перчатке сжался и не сразу разжался. Эссен этого не контролировал — заметил после, когда пальцы уже отпустили.

«Миноносец прикрытия открыл огонь. Атакуем.»

Эссен стоял на крыле мостика и считал. Не по бою — бой шёл сам, без его команды, эсминцы знали, что делать. Считал по людям.

Тысяча двести в трюме, по донесению агента. Пятьсот держатся в воде. Семьсот — ушли. Семьсот полузамёрзших под водой уже сейчас, пока «Новик» только опускает шлюпки.

Семьсот утопила не война. Не немецкий миноносец. Торпеда из кормового аппарата «Львицы» в шесть двадцать одну — удар в борт с палубным грузом; транспорт пошёл ко дну за сорок минут, трюмы закрылись на людях. Торпеду нажал Страхов. Расчёт треугольника — Страхов. Рычаг — Страхов.

Эссен стоял ровно, папаха низко, руки за спиной. Одна капля брызг стыла на щеке, он её не смахнул. Он считал, как считают адмиралы: с концом — ноль. И тут же вторую цифру: пятьсот — живы. Балтфлот их заберёт. Будет горячий чай. Будут имена.

Он опустил бинокль и не поднял его обратно.

— Тысяча двести, — сказал он негромко. — И пятьсот держатся.

Он обернулся к Ренгартену, вышедшему на крыло с телеграммной книжкой:

— Иван Иванович. Всем эсминцам — шлюпки на воду. Поднимать всех. Миноносец прикрытия утопить, пленных брать только если команда сдаётся сама; если палуба горит — не лезть, команду снимать не приоритет. Первое — гражданские в воде.

— Есть.

— И передайте в Ревель: «Операция в квадрате четыре-семь. Конвой уничтожен. В воде — гражданские, угнанные. Балтфлот поднимает. Ориентировочно — до тысячи душ.»

— Есть.

«Севастополь» с эскадрой шёл на юг на средних восемнадцати узлах. Ближе пятнадцати-двадцати миль к зоне дредноут не подходил — мишень для подводных лодок, если немцы выслали поддержку. Эсминцам Эссен приказал, закончив работу, идти на север, на встречу флагману; в точке встречи первых спасённых перевести шлюпками на «Севастополь» и «Адмирала Макарова». Вода была семь градусов, может шесть. В такой воде здоровый живёт полчаса, измотанный — десять минут. Угнанные, Бог знает сколько без еды в трюме, были измотаны.

«Львица» всплыла в восемь сорок, в эфире коротко передала итоги и пошла на север — на сближение с флагманом. Эссен увидел её в начале одиннадцатого, при следующем сближении эскадр: серый силуэт в нескольких милях по правому траверзу, низко над водой, с открытой рубкой, с тремя фигурами на мостике, с характерной, только у «барсов» встречающейся плавной носовой оконечностью. У Эссена была привычка: сначала опознавать форму корпуса, потом — характер палубного оборудования, потом — номер. Это делалось само, как чтение знакомого почерка.

«Львица».

«Львица» шла, слегка подрабатывая дизелями на поверхности, по всплытии ещё не отдышавшись из-под воды; на мостике — командир лодки Петров в чёрной кожанке, рядом — высокая фигура без фуражки, с непокрытой тёмной головой: Страхов. Страхов в море фуражку снимал по привычке, её сбивало ветром. Эссен не отпустил бинокль.

— Это «Львица», — сказал он Бахиреву, опустив на секунду бинокль. — Рядом с рубкой — Страхов.

Вахтенный офицер передал сигнальщику. Сигнальщик на кормовом мостике «Севастополя» дал на «Львицу» короткий опознавательный — синим прожектором, три кратких. С лодки мигнули в ответ — три кратких. Потом — длинный, означавший «подходим».

Эссен провёл биноклем по линии её движения: «Львица» шла курсом на «Севастополь». Правильно. На борту, вероятно, — сам Петров с рапортом о результатах атаки; ждать радиограмм с маломощного лодочного передатчика Эссен не стал бы, а лодка — не боевая единица в надводном бою, её место после атаки у флагмана: связь, приказ, передышка. В бою она была глазом и клыком, не рукой.

К девяти «Новик» доложил: подняты четыреста двадцать восемь человек. К десяти — шестьсот сорок. К одиннадцати — семьсот девяносто два.

Эссен прочитал эту цифру дважды.

Спасённые в один голос говорили, что на транспорте их было не тысяча двести, а восемьсот: агент завысил на треть. Значит ушло под воду не семьсот, как Эссен два часа держал в голове, а около десятка — тех, кто в момент попадания был в дальних трюмах или уже под палубой с палубным грузом.

Эссен мысленно снял цифру семьсот, записанную в голове в шесть ноль четыре, и поставил туда другую — десять. Разница пришла не сразу; он подержал её секунду, проверил, не показалось ли. Десять. Не семьсот.

Дыхание выровнялось не сразу.

Агент, передавший исходную цифру, завысил её в большую сторону, не в меньшую, — и это было тем родом удачи, который на флоте не называют удачей вслух: к меньшему числу шлюпок, к меньшему числу одеял, к меньшему числу мест в каютах Балтфлот готов был всегда, к большему — не всегда. Эссен отметил это для рапорта. Что полтора часа жил с другим числом — отмечать не стал.

К одиннадцати тридцать первые шлюпки «Новика» подошли к борту «Севастополя». Поднимали спасённых прямо на главную палубу дредноута — других эсминцев для приёма стольких людей не хватало, и Эссен приказал открыть лазарет линкора и четыре орудийных каземата для временного размещения. Бахирев спустился на палубу — принимать. Эссен остался на мостике: его дело было наверху.

Он смотрел, как одного за другим поднимают по штормтрапу — верёвочной лестнице с деревянными перекладинами, сброшенной вдоль борта, — людей в мокрой одежде, синих от холода, иногда завёрнутых в одеяла «Новика», иногда — в чём были.

Старик с длинной седой бородой без головного убора — его поднимали на руках, он не держался. Женщина в сером пальто, с длинной, распустившейся после воды косой — она держалась сама, поднималась, у борта оглянулась на воду. Двое мальчишек лет по двенадцать — чернявые, по виду поляки, прижавшиеся друг к другу. Мужчина лет сорока в куртке углекопа, ступил на палубу и встал, не говоря, — ждал, пока ему скажут, куда идти.

Эссен считал — не головы, а мелкие детали: кто сам, кого на руках, кого молча. Он делал это, потому что так устроена была его профессия: считать то, что другие не считают. Не потому что любил считать. Потому что иначе цифра «семьсот девяносто два» была не цифра, а абстракция, а абстракцию нельзя ни спасти, ни похоронить.

К двенадцати «Львица» подошла к борту. Страхов поднялся по забортному трапу — лёгкой лестнице, опущенной с высокого борта дредноута, — с непокрытой головой, в чёрной кожанке, мокрой от брызг; сапоги скрипели. На мостике отдал честь — Эссену и Бахиреву.

— Старший лейтенант Страхов. «Львица». Разрешите доложить.

— Борис Сергеевич, — сказал Эссен ровно. — Докладывайте.

Страхов говорил быстро, коротко, по-военному.

— Две торпеды первого залпа. Первая — попадание в головной транспорт, с углём. Вторая — мимо. Петров выровнял глубину, перешли на боевой курс для кормовых. Первый радиосигнал шёл ошибочный — что попали во второй; это Петров поправил после всплытия, с мостика. Первый.

Эссен слушал, не шевелясь.

— Второй транспорт...