Глава 3
Угнанные

23–25 октября 1916 года. Ревельский рейд — Рижский залив — юг Балтики — Ревель.

«Севастополь» снимался с якоря в половине шестого. Дредноут Балтфлота — сто восемьдесят один метр по ватерлинии, двадцать четыре тысячи тонн, четыре трёхорудийные башни, двенадцатидюймовый главный калибр, — медленно разворачивался на цепи в ревельской горловине, чуть склонив нос к юго-западу, и стоял так, пока якорные лебёдки выбирали правый якорь.

На крыле мостика — холод. Северо-восточный ветер, пять баллов по шкале — свежий, но не шторм; в лицо — мокрая крошка снега с дождём пополам.

Эссен стоял у поручня в шинели поверх тужурки, руки — за спиной, в перчатках, папаху надвинул до бровей. Ноги ставил шире обычного, твёрже — так лучше шли через подошвы те мелкие дрожи корабля, по которым он ещё до докладов знал, тянет ли машина ровно, глубоко ли сидит в воде винт, не болтается ли цепь в клюзе — в бортовом отверстии, сквозь которое выходит якорная цепь. Это была старая привычка, от которой он так и не отучился за сорок лет службы: корабль в нём говорил через сапог, не через ладонь.

— Правый якорь чист, Николай Оттович.

— Левый выбирать.

Бахирев стоял за его спиной, на полшага левее. Начальник Первой бригады линкоров Балтийского флота — донской казак, коренастый, с лицом, иссечённым солёным ветром Порт-Артура и Цусимы. В этой гавани он бинокль не поднимал: знал каждый бакен наизусть, знал каждое лицо на сигнальном мостике «Гангута», от которого они отходили, знал, на какой ноте гудит гудок минной гавани и на какой ноте — гудок маяка Экхольма.

Бинокль он держал в опущенной руке по другой старой привычке: он не умел стоять на мостике перед боем без бинокля.

Брашпиль на левом борту загудел ниже тоном, цепь пошла. Снег над водой забегал косой мелкой зыбью.

— Ход пять узлов, — сказал Эссен. — Курс — один-семь-пять. Выход по фарватеру.

Вахтенный офицер — лейтенант Павлов, тридцати трёх лет, служил при Эссене третий год — передал в машинное через переговорную трубу. Пять узлов — меньше десяти вёрст в час, самый малый, чтобы выйти из ревельской горловины по тесному судоходному проходу не наваливаясь на бакены. Машинный телеграф качнулся, и через палубу под ногами пошла работа: басовое, долгое гудение, уходящее вниз, в подошвы сапог, в шпангоуты, в воду, которая ещё секунду назад стояла у борта мёртвой стеной, а теперь — двинулась.

Эссен оглянулся. На западе, за косой у Наргена, лежал тот самый свет, который он заметил в окно штабного кабинета четыре дня назад — низкий, холодный, сероватый с оттенком зелёного, не зарево пожара и не заря. Свет был еле различимый, много слабее того, первого раза. Или ему казалось, что слабее. В половине шестого, против ветра, сквозь снежную завесу, — не так уж много увидишь. Он посмотрел дольше. Свет не двинулся и не ушёл. Тогда он отвернулся: на норде, над Ревелем, поднимался обычный октябрьский пасмурный рассвет — тяжёлый, серый, без зари. Небо за эти четыре дня стало ниже. Так ему казалось.

Ренгартен, флаг-офицер, поднялся на мостик через минуту. Молодой — тридцать три года, — худой, в шинели, которая на нём всегда висела чуть просторно, потому что он забывал есть в штабе, и это знали все, кроме него. В руке — кожаная папка, под мышкой — карта.

— Доброе утро, Николай Оттович.

— Иван Иванович.

Ренгартен развернул карту на штурманском столе в рубке — Эссен прошёл за ним, снял папаху, стряхнул снег. В штурманской горели две лампы под синими абажурами. На карте — Балтика от Ирбена до Данцигской бухты, с карандашной линией, которую штурман провёл ночью, и с двумя красными кружками в Данцигском заливе, поставленными Ренгартеном.

— Конвой, о котором говорил Непенин вчера. Три транспорта угля и, по донесению агента, — один транспорт с рабочей командой из-под Риги. Тысяча двести человек.

— Угнанные?

— Русские, латыши, немного поляков. Отправлены в Мемель на работы в порту. В конвое два эсминца прикрытия. Выход из Данцига сегодня ночью, в двадцать два часа, скорость восемь узлов. К пяти утра завтра должны быть здесь, — карандаш Ренгартена обвёл крестик южнее Мемеля, — если держат время.

— А если не держат.

— По обычному их графику — сдвинуться могут на три часа в сторону запаздывания, не больше. Штурман у них аккуратный.

Эссен посмотрел на карту. Ренгартен писал мелко, аккуратно, вёл линии короткими штрихами; к западу от крестика конвоя он обозначил две тонкие чёрточки с русскими буквами: «АГ-14» и «Львица». Обе — на позициях ожидания. АГ-14 — севернее, ближе к берегу. «Львица» — южнее, на главном фарватере.

— Антоний на АГ-14.

— Так точно. Во вторую линию, ближе к берегу, если первая пропустит. Он сам командует в этом походе — как и в прошлом.

— Знаю. — Эссен провёл пальцем по линии фарватера немецкого конвоя. — Страхов?

— На «Львице». Пётр Александрович Петров командует; Страхов — старший офицер. Лодка выходит в позицию к шестнадцати часам сегодня.

— Хорошо.

Эссен отступил от стола. Четыре дня назад — утром девятнадцатого — он записал в журнал: «Странное. На западе что-то случилось.» Четыре дня минуло, и «случилось» до сих пор оставалось неопределённым словом без содержания.

Непенин из Ревеля третьи сутки пеленговал пустой западный эфир, записывал шипение несущих частот, считал паузы между короткими служебными сводками, идущими с голландского и датского берегов. Сводки становились короче, суше, как если бы человек, сидящий на ключе, боялся задерживать руку на манипуляторе.

Бельгийские армейские станции — мёртвые с четвёртого дня. Французские береговые — с третьего. Английские военные — несущая есть, почерк прежний, никакого признака тревоги: Джеллико работал у себя в Скапе, как будто за его спиной ничего не случилось. Или — как будто он знал, но предпочёл молчать.

Это Эссен обдумывал потом, в каюте, один. На мостике он обдумывал немецкий конвой.

— Где главные силы Хохзеефлотте?

— В Киле. Вчера Непенин принял их поверочные сигналы — Гельголандский залив, свои. Разговаривают мало, но обычно мало.

— Разговаривают обычно?

— Как если бы ничего не случилось.

Эссен кивнул. Немцы разговаривали обычно. Французы, бельгийцы, датчане — не разговаривали никак. Англичане — молчали из-за шифра. Балтика была островом, сквозь который Эссен слышал только свою воду, и это было одновременно его профессиональной удачей и его новой, ещё не названной тревогой.

— План — как обсуждали вчера, — сказал он. — Основные силы — «Севастополь», «Гангут», «Адмирал Макаров» и «Баян» — занимают позицию мористее Рижского залива. Эсминцы: «Новик», «Забияка», «Изяслав» и «Гром» — выдвигаются на фарватер конвоя к семи утра. Подлодки атакуют первыми. Эсминцы — добивают прикрытие, если уйдёт. Если в воде окажутся люди — поднимаем. Всех. Не считаясь с временем.

— Так точно.

— Ренгартену: обеспечить радиосвязь с подлодками через носовой передатчик «Новика», длина волны триста семьдесят пять метров. Наша линия. Я хочу слышать каждый всплыв.

— Есть.

— И ещё. — Эссен положил ладонь на карту, рядом с крестиком немецкого конвоя. — Если что-либо на западе за зюйдвестом — необычный сигнал, зарево, новые дымы, молчание где не должно быть молчания — докладывать сразу, не дожидаясь планового рапорта.

Ренгартен поднял глаза. Секунду подержал взгляд на Эссене — без вопроса, без удивления. Потом кивнул.

— Есть. На зюйд-вест — особое внимание.

Эссен вышел из рубки обратно на крыло. «Севастополь» уже миновал створ — линию, по которой рулевой держит корабль на выходе из гавани, — повернул на Наргенский фарватер. На мостике «Гангута», шедшего в двух кабельтовах за кормой — меньше полуверсты назад, — мигал прожектор, короткое опознавание, положенное по расписанию. Вахтенный на «Севастополе» ответил. Сорок минут хода до створа Суурупи, три часа до точки развёртывания в Балтийском море. К одиннадцати — на позиции. К семи утра следующего дня — в деле.

На мостик поднялся отец Иннокентий. Шестьдесят лет, ряса под тёплым подрясником, камилавка надета глубоко, чтоб ветер не снёс, на груди — наперсный крест поверх рясы. Ноги в старых подбитых сапогах, стоял твёрдо. Подошёл к Эссену — без спроса, молча. Знал место: на полшага правее, с наветренной стороны.

— Николай Оттович, благословите работу, — сказал тихо, с той самой, стёртой от повседневности, торжественностью, которую Эссен за двадцать лет службы рядом с ним перестал замечать, но без которой уже не представлял себя.

Эссен снял папаху. Иннокентий осенил широким крестом — на мостик, на трубы, на трапы вниз к носовой башне. Прочёл тропарь Николаю Чудотворцу, сокращённый, без запевов, — полминуты, не более. Сказал негромко, быстро; он не любил задерживать адмирала перед выходом. Последнюю фразу — «Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое» — он произнёс ровно, без напора. Потом поклонился — не Эссену, кораблю. И ушёл, спустился на палубу, к себе в каюту: он знал, что Эссену этого хватит.

Эссен надел папаху. В груди — привычное после благословения: не тепло, не покой, а что-то вроде выровнявшегося дыхания; он так и не решил за сорок лет, от веры это или от привычки, и перестал решать.

«Севастополь» вышел на открытую воду. Свет на западе сошёл — или смёрзся с пеленой, стал неотличим от общего сероватого фона. Снег редел. Бахирев поднял бинокль в сторону правого борта — на траверзе, бок о бок в полумиле, шёл «Гангут». Эссен посмотрел ещё минуту на зюйд-вест, где вчера было то, чего не должно быть. Ничего. Перевёл взгляд на юг — на линию, которая через сутки сойдётся с другой линией, где немцы, пересчитав своих по головам, не пересчитают тех, кого они везут в Мемель.

— Ход двенадцать, — сказал он. — По расписанию.

* * *

К одиннадцати часам «Севастополь», «Гангут» и два крейсера прикрытия — «Адмирал Макаров» и «Баян» — вышли на позицию в открытом море, севернее Ирбенского пролива (ходить в заливе тяжёлому линкору тесно; его место — мористее, там, где глубины большие), и легли в циркуляцию: прямой ход — большой разворот — обратный ход, вперёд-назад в десятимильном квадрате. Стоять на якоре в боевом ожидании нельзя: якорная стоянка — приглашение для подлодки.

Ветер посвежел до шести баллов, вода потемнела, пошла та крупная балтийская волна, которая не опасна линкору, но мотает эсминцы прикрытия, идущие в полутора милях по левому траверзу. Снег кончился. Над водой стоял обычный октябрьский серый день — ровный, без теней, с низкой плотной облачностью и видимостью миль в шесть.

На горизонте на зюйд-вест — пусто. На зюйде — пусто. На норд-весте — дым угольщика, идущего из Риги в Гельсингфорс, знакомый по оттенку и по тому, как он держится у воды: угольщик «Светлана» ходил по этой трассе третий год, Эссен знал его дымовой почерк.

К обеду эсминцы «Новик», «Забияка», «Изяслав» и «Гром» отделились от эскадры и пошли на юг, увеличивая ход до двадцати шести узлов. К вечеру они будут на фарватере конвоя.

Эссен спустился в кают-компанию на второй завтрак. За длинным столом из морёного дуба — Бахирев, Павлов, старший штурман Вердеревский, три младших офицера, Ренгартен на другом конце. Окна — в синих шторах; обычай держать синее затемнение днём в бою не отменяли и в переходе, это было частью флотского быта с четырнадцатого года.

Подали борщ, котлеты с гречей, компот из сушёных яблок. Эссен ел быстро, не отвлекаясь на разговор, как ел всегда в море; в Ревеле дома он ел медленно, с Машей, с двумя чашками чая после обеда и с иногда раскрытым «Новым временем» на коленях, но здесь — только ложка, вилка, салфетка, следующее блюдо.

За столом говорили тихо: Вердеревский — о поправках к штурманской карте, Павлов — о замене дальномерщика на кормовой башне, который вчера жаловался на зрение. Бахирев молчал и смотрел в тарелку. Бахирев перед боем всегда молчал, и офицеры, сидящие рядом с ним, знали это и не пытались втягивать его в разговор.

— Николай Оттович, — сказал Ренгартен с дальнего конца, — телеграмма от Непенина. Из Ревеля, в двенадцать тридцать две.

— Читай.

— «Радиоразведка: западный эфир без изменений. Бельгия, Франция — тишина. Немцы — поверочные, обычные. Швеция записала в девять утра, что пассажирский пароход "Vidar", идущий из Гетеборга в Эмден, не вышел на связь в расчётное время. Ожидают. Копия рапорта — вам.»

Эссен кивнул, не поднимая глаз от тарелки. Пароход, не вышедший на связь, — обычное дело в Северном море в октябре: шторм, поломка, ошибка радиста. Не боевая информация. Ренгартен зачитал потому, что Эссен утром сказал: о западе — сразу. Правильно зачитал.

— Приобщи к сегодняшней папке.

— Есть.

После обеда Эссен поднялся к себе в каюту на шлюпочной палубе. Каюта командующего на «Севастополе» была просторной по меркам корабля: письменный стол с зелёным сукном, узкая койка за ширмой, кресло, шкаф с книгами, портрет Макарова в серебряной рамке на переборке и — рядом — небольшая фотография Маши в деревянной рамке, снятая в Ревеле летом четырнадцатого, накануне войны: Мария Михайловна стоит в саду, в светлом платье, прищурилась от солнца, смеётся.

Эссен смотрел на эту фотографию раз в день, мимоходом, — и потом не смотрел весь день.

Сел к столу. Открыл папку утренних сводок. Прошёл их: минное заграждение у Оденсхольма — без изменений; уголь на «Гангуте» — с запасом на одиннадцать суток экономного хода; больных на флагмане — четверо (пневмония, цинга, два катара); рапорт Непенина о западном эфире — подробно, с пометками часов, — Эссен прочёл дважды, подчеркнул карандашом одну строку о бельгийской береговой станции в Ньюпоре, где четвёртый день тишина. Закрыл папку.

На столе лежало начатое вчера письмо Маше. Три строки: «Маша, сегодня выхожу в море на двое суток. Вернусь к четвергу. Если Антоний прислал записку из Ревеля — передай, что я читал.»

Дальше он не знал, что писать. Обычно после фразы про Антония шла фраза про погоду в Ревеле. Но в Ревеле была та же погода, что здесь, и Маша знала её из окна лучше, чем он через бинокль, и писать про неё — значило признать, что писать больше нечего. Эссен отложил перо. Он допишет письмо завтра, когда вернётся. Тогда появится, о чём.

Он лёг на койку — в тужурке, расстегнув только верхнюю пуговицу, — и закрыл глаза. Машинное гудело под переборкой, винт шёл ровно. Качка была лёгкая, привычная, почти домашняя. Эссен умел спать на таком ходу стоя, если надо; лёжа — не всегда.

Он не спал. Он лежал и думал о Борисе.

Борис Страхов пришёл в семью через Машу: дочь Мария — тихая, похожая на мать, — вышла за него летом тринадцатого, за год до объявления войны. Мальчику Николеньке, внуку, было уже два с половиной; Борис в последний раз видел сына летом, в Петрограде, на три дня увольнения. Мальчик отца почти не знал. Эссен не знал внука — видел дважды, оба раза в Петрограде.

Это было обычно. Это было у всех. На флоте семьи становились подписями на редких письмах; живые лица — собирались из фотографий. Эссен об этом не думал как о жалобе. Он об этом думал как о факте, к которому привыкнуть нельзя, но с которым можно сидеть молча.

Страхов сегодня в восемнадцать ноль ноль займёт позицию у Риксхёфта. В шестнадцать часов лодка погрузится на перископную глубину — под воду по самую рубку, так, чтобы над поверхностью оставалась только тонкая стальная труба перископа; в двадцать три — ляжет на грунт, на морское дно, с заглушенными двигателями, и будет ждать рассвета; утром, за час до подхода конвоя, всплывёт на перископ.

Капитан — Петров, моряк опытный, с русско-японской, Эссен знал его по Порт-Артуру. Страхов — старший офицер, отвечает за торпедный отсек, за расчёт торпедного треугольника — геометрии выстрела по идущей цели, — за первый залп. Если Петров выйдет на правильный курс — Страхов выстрелит.

Это всё. Это было ремесло. Это не было ни большим, ни малым; это было то, за что Страхов получал жалование и к чему готовился шестой год, начиная со школы подплава на «Онеге».

Эссен открыл глаза. Потолок каюты — белилы, одна железная скоба, лампа на цепочке. Вентилятор гудел в углу. Качка шла справа налево, ровно, на пять градусов.

Он прислушался. Машинное шло ровно. Скрип переборок — привычный. Винт резал воду своим обычным шагом. Всё — как должно.

Но не так. Не правильно.

Он не смог бы сказать, что именно. Тело поняло раньше слуха: что-то в ровном гудении корабля сдвинулось на одну ноту, которой там никогда не было. Эссен задержал дыхание. Лежал, не шевелясь. Слушал на той глубине внимания, на которую выходил в бою перед залпом.