В штурманской Дрейер уже чертил обратный курс на норд-норд-вест. Маклауд, корабельный кот, сидел на краю стола, там, где лежала линейка, и смотрел на карандаш. Джеллико посмотрел на него. Маклауд посмотрел в ответ — долго, без интереса.

— Триста человек, Фредерик, — сказал Джеллико ровно.

— Сэр?

— Экипаж «Pillau». Тех, кого Хиппер не успеет поднять.

Дрейер опустил карандаш.

— Противник, сэр.

— Он, Фредерик.

Дрейер не ответил. Провёл последнюю линию, сошедшую на квадрат K, отложил карандаш.

* * *

К утру девятнадцатого октября Iron Duke встал на свою бочку у Флотты. Якорь отдан в шесть сорок семь; команда на утренний чай в семь; синее стекло снято, вахта первого класса. К полудню Iron Duke был тем, чем бывал всегда по возвращении из похода, — стальным городом на сто двадцать офицеров и тысячу сто матросов, занятым уборкой, бункеровкой, починкой и бумагами. К часу дня на стол Джеллико в штабной каюте положили первую пачку депеш.

Джеллико переодеваться не стал — только снял шинель и повесил её на крючок. Шестнадцать часов на ногах, из них три на компасной платформе в холоде. Грудь отзывалась на каждое движение, на глубокий вдох — тем более; морфия не просил и не попросит. Стюард — Гриффитс, служивший при нём с девятисотого года, — час назад тихо поставил у правого локтя чай и прикрыл за собой дверь. Джеллико к чаю потянулся только теперь. Остыл. Горячий он и сам пить вовремя не умел — но остывший не любил; так каждый день. Отхлебнул.

Пачка была тонкая: четыре листа.

Первый — рапорт Битти о бое, на двух страницах, аккуратным почерком Чатфилда (флаг-капитан «Lion» писал за адмирала, как всегда), с припиской в конце рукой Битти: «Сэр, попали хорошо. — Б.» Джеллико прочёл. Отложил.

Второй — сводка расхода и потерь по Гранд-Флиту: двенадцать тринадцать-с-половиной-дюймовых с «Lion», сорок четырёхдюймовых с линейных крейсеров, главный калибр линкоров четвёртой эскадры в бою не участвовал; эсминец «Ardent» — двое раненых, один тяжело (ампутация левой руки, выживет). Отложил.

Третий — метеосводка с Лонгхоупа: давление стояло на семьсот пятидесяти миллиметрах, рост не начался, туман над Скапой плотный, видимость в проливе четыре кабельтова. Отложил.

Четвёртый — листок из Room 40, перепечатанный на машинке, с чернильной пометкой Холла в верхнем углу.

Джеллико снял пенсне, протёр его платком, снова надел. Листок был короткий.

«Наблюдение радиостанции Стоктон, 03:47–03:52 GMT. Сигнал на частоте 1800 м, трёхкратное повторение, по характеру — не морзе, ритмический, без букв. Направленный пеленг: 95° (восток, с отклонением в юго-восток). Расшифровка невозможна. Предварительное объяснение: шумовая утечка с французской береговой станции либо ошибка оператора. Предлагается перепроверить при следующем сеансе радиоразведки. — Р. Холл, нач. морской разведки.»

Джеллико прочёл листок дважды. Подошёл к карте, висевшей на стене слева от стола, и провёл пальцем линию от Стоктона на восток, под пеленг девяносто пять градусов. Линия пошла через Северное море и упёрлась в голландское побережье; если продолжить, — в Рейнскую область. Ни на первой, ни на второй не было британских станций. Французских на такой широте тоже не было: ближайшая французская — в Дюнкерке, и она давала сигнал на другой частоте, тысяча шестьсот.

Он вернулся к столу. Сел. Взял перо, обмакнул, вывел в левом поле листка:

«Уточнить при следующем сеансе. Вероятно, оператор утомлён. — Д.»

Положил листок во вторую стопку — ту, что через сутки пойдёт обратно в Room 40 как «принято к сведению».

Подумал ещё секунду.

Третья стопка, на правой стороне стола, была «важное, требующее ответа сегодня». Джеллико посмотрел на свою пометку, провёл по ней большим пальцем, — но листка не переложил. Ритмический сигнал с голландского побережья на частоте, которой французы не пользуются, — шифровальщик устал. Так проще. Так легче пройти следующий час.

Он взял следующий документ.

Это была депеша из Адмиралтейства с запросом на пересчёт расхода угля Гранд-Флитом за сентябрь — министерство финансов требовало новых цифр в связи с обсуждением бюджета. Джеллико прочёл, беззвучно усмехнулся одним углом рта, отложил в четвёртую стопку, которая называлась «отдать штабу».

Через час в каюту заглянул Мэдден.

— Сэр, Битти просил передать, что зайдёт в кают-компанию в семнадцать. Спрашивает, не составите ли компанию.

— Составлю. Чарльз, — он поискал глазами листок в левой стопке, нашёл, не стал доставать, — передайте в Room 40, чтобы держали эту частоту под прослушкой ещё сутки. Уточнение я приписал.

— Слушаюсь.

Мэдден вышел. Джеллико посмотрел на часы — два часа прошли.

Во второй стопке листок Room 40 лежал сверху. Ритмический сигнал. Не морзе. Без букв. Джеллико увидел свою пометку на полях и чуть двинул уголок ногтем, выравнивая. Перевернул. Взял следующий рапорт.

Забыл.

* * *

В семнадцать ноль-ноль Битти был в кают-компании раньше Джеллико. Сидел в дальнем кресле у переборки — там, где лампа со стеклянным колпаком висела чуть в стороне, и свет падал сбоку, не на лицо. Фуражка лежала на подлокотнике. Сигара, необычно для Битти, тоже — на краю стола, в жестяной пепельнице, непалёная. От неё в воздухе держался тёплый тяжёлый запах выдержанного табака — тот запах, который в кают-компании «Lion» стоит всегда; здесь, на Iron Duke, он был чужим. Стакан виски в правой руке, пальцы держали за нижний край, не за хрусталь. Рядом на столе — бутылка «Bushmills», на две трети полная. При бутылке — второй пустой стакан, для Джеллико.

Джеллико вошёл. Битти встал.

— Джон.

— Дэвид.

Битти пожал руку коротко, без давления, как всегда в частной встрече. Сел обратно. Джеллико сел напротив, ближе к двери. Кают-компания в этот час была пустой: старший офицер на вахте, остальные штабные расходились ужинать по каютам; стюард держался за дверью, входил только на звон.

— Ты ждал меня двадцать минут, Дэвид.

— Я люблю кают-компанию Iron Duke. Тут пахнет не так, как на «Lion». На «Lion» — дымом и сигарой. Тут — чаем и штабной пылью.

— Бушмиллс?

— Я привёз. На Оркнейских не достать.

Битти подвинул ему стакан. Плеснул на три пальца. Джеллико взял стакан левой рукой, поднял, не чокаясь, пригубил. Сделал паузу. Виски был ирландский, сладкий, мягкий — не шотландский односолодовый, который он предпочитал. Это Битти знал и всё равно привёз. Из мелких вежливостей, которыми они разменивались последние десять лет.

— «Pillau», — сказал Битти. — Хороший класс. Я попал в погреб среднего калибра — третий залп, с пяти тысяч ярдов, — и её разорвало. Я видел, как грот-мачта встала вертикально и пошла вниз. — Он помолчал. — Это была хорошая стрельба, Джон. Чатфилд утром получит представление к кресту. Второму за войну.

— Я прочёл рапорт.

— Я заметил, что ты отменил погоню.

— Туман.

— Туман, — повторил Битти. Не возражая. Просто принимая.

Они помолчали. Битти провёл пальцем по ободу стакана, повернул стакан на четверть круга — бессмысленное движение, которое на мостике «Lion» за ним замечали только старые офицеры.

— Джон.

— Да.

— Я получил письмо от брата.

Пауза. Джеллико поставил стакан.

— От Чарльза?

— От Чарльза. Пришло в субботу, перед выходом. Я прочёл в море, вчера после боя. Сегодня утром ещё раз.

— Он в Королевском фузилёрном полку.

— Двенадцатая дивизия, третий корпус. На Сомме с июля. Четвёртый месяц.

Джеллико кивнул. Сомма шла с первого июля; к октябрю Британская армия положила там больше людей, чем за любую кампанию в её истории. Цифр из Военного министерства Джеллико не получал — Хейг не давал, а Адмиралтейство не спрашивало, — но слухи в клубе и в «Таймс» сходились на четырёхстах тысячах. Плюс Верден, где французы и немцы, друг друга так и не победив, восьмой месяц перемалывали армию за армией. На Западном фронте шла такая война, какой не воевали и не писали. На море тем временем — Ютланд один раз за всю войну, потом тишина, потом сегодняшний «Pillau» — пять тысяч ярдов, третий залп, ноль потерь. Война на флоте и война в окопах расходились на порядок.

— Чарльз пишет без жалоб, как всегда, — сказал Битти. — Батальон выведен в резерв недалеко от Альбера, ждут пополнения. Потери в октябре небольшие. Два унтер-офицера убиты, семь раненых.

— Значит, хорошо.

— Значит, хорошо. — Битти сделал глоток. — Только в письме одна страница про погоду и одна страница — про то, что противник третью ночь не стреляет. Совсем. Ни одной ракеты, ни пулемёта. Наблюдатели смотрят в их траншею — видят людей, движение, но тишина. Как будто у них у всех кончились патроны.

— Новая тактика?

— Возможно. Чарльз пишет, что не может вспомнить, что делал вчера утром, между подъёмом и завтраком. Час выпал. Не устал — просто час жизни выпал. Он отмечает это отдельным абзацем, потому что «это требует отдельного абзаца». — Битти поднял глаза. — Это мой брат, Джон. Он за пятнадцать лет в армии не забыл ни одного дня службы. Ни одного. У него такая память. И он пишет мне, что у него час выпал.

Джеллико молчал.

— Хейг это назовёт боевым утомлением. Боевое утомление — когда человек не помнит ночь атаки. Не час между подъёмом и завтраком в резерве.

— Ты написал ему в ответ?

— Вчера, в море. Написал, что приеду на Рождество. Он не ответит к Рождеству — почта с Соммы неделю туда и неделю обратно, да и не пишут они часто. Но я написал. — Битти помолчал. — И я подумал, Джон, что хорошо бы тебе в Лондоне, когда следующий раз поедешь, проехать к нам в Нетли. Там большой госпиталь. Я разговаривал с главным врачом. Он говорит, таких писем в последние недели приходит много. Из разных полков. Люди пишут про тишину и про время, которое «сбивается». Главврач этого ждал.

— Чего ждал?

— Не знаю, Джон. Он не объясняет. Он просто ждал.

Они помолчали. Где-то в коридоре за переборкой глухо ударили склянки — восемь ударов, конец вахты. Битти переждал звон. Поставил стакан на стол ровно, без звука.

— На море всё хорошо, — сказал он тихо, больше себе. — На флоте порядок. Ютланд мы пережили, Хиппера сегодня потопили, снаряды есть, уголь есть, кают-компания пахнет штабной пылью. А у него там, в окопе, — час выпал.

— Я знаю, Дэвид.

— Знаешь?

Джеллико посмотрел на свой стакан. Дно ирландского виски отражало лампу ровно, без дрожи.

— Человеческий разум странные вещи выкидывает, Дэвид. Особенно когда человек пятый месяц сидит в окопе. Я рапортов прочёл немало — видел людей, которые забывали, как зовут соседа по койке. Переутомление. Шок. Может быть контузия.

— Может быть.

Битти допил. Встал. Взял фуражку — набекрень, как всегда, — надел. Сигары не взял.

— Спокойной ночи, Джон.

— Спокойной ночи, Дэвид.

Битти вышел. Дверь закрылась мягко — стюард придержал. Джеллико сидел неподвижно. Виски оставался в стакане на два пальца. Он не допил.

* * *

Его спальная каюта была на пол-палубы ниже кают-компании, за двумя переборками и одним поворотом коридора. Дневальный затопил маленькую жаровню на вечерние три часа, и в каюте стояло сухое тепло, запах угольной пыли и старой бумаги.

Джеллико сел за стол. Лампу зажигать не стал — от двери горел коридорный синий свет, его хватало.

Письмо от Гвен лежало на промокашке, справа от пера. Пришло сутки назад. Он прочёл его перед выходом — бегло, второпях, как читают, зная, что прочтут ещё раз. Теперь взял, развернул, положил так, чтобы буквы легли в коридорный свет. Почерк Гвен — округлый, школьный, с чуть длинноватыми петлями у «g» и «y»; листок пах бельём и, чуть, её духами — она писала в спальне, за туалетным столом, по привычке.

«Джон, дорогой мой, — читал он про себя. — Бетти спрашивала сегодня, почему папа не приезжает на выходные. Я сказала, что у папы работа. Миртл не спросила. Прюденс спросила два раза, и я сказала то же. Нора обрезала себе чёлку ножницами и теперь лысая с одного виска; не знаю, смеяться или плакать. Гвенни третий день у Фанни в Кенте, пишет оттуда, что ей там тише, — обещала быть к твоему следующему увольнению. Приезжай, если можно. Мы не ждём — но, если можно, приезжай. Твоя Гвен.»

Джеллико прочёл до конца. Сложил листок вдвое. Положил в правый ящик стола. Прикрыл ящик.

Ответить надо было сегодня — в восьмичасовой пакет на материк ушла бы последняя почта до субботы. Восьмичасовой пакет ушёл. Джеллико это помнил, когда Гриффитс принёс чай; помнил и не пошёл. В субботу в Скапе будет новый выход — предварительно, не подтверждено, но по сводкам Room 40 немцы готовятся снова. Суббота — море. Воскресенье — море. В понедельник в лучшем случае — ответ. В худшем — ещё неделя.

Он снял китель. Повесил на спинку кресла. Сел на край койки. Сапоги остались стоять у стола. Лёг.

Потолок был низкий, окрашенный белилами, с одной железной скобой, за которую при качке цеплялась канатная петля лампы. Сейчас лампы не висело — её сняли перед выходом, повесят к утру. Вентилятор в углу гудел ровно.

Он закрыл глаза.

Машины Iron Duke ходили под ним — басово, в ноги через матрац, в спину через подушку. За переборкой — две палубы вниз — работал главный котёл правого борта, на малом пару для собственных нужд; остальные три погашены до завтра. Через палубу вправо — коридор к матросским кубрикам, в которых ужин уже давно кончился и в которых сейчас стояла та обычная корабельная тишина, которую Джеллико про себя называл «спящей». На Iron Duke в эту минуту спало восемьсот человек.

Он считал — это была старая привычка, пришедшая с девятьсот третьего года, с первой его флагманской должности на «Albemarle»: не мысли, а перечисление. Сегодня — восемьсот на Iron Duke. «Benbow» — семьсот, из них треть на вахте. «Marlborough» — восемьсот. «Canada» — семьсот пятьдесят. На всех ста сорока двух единицах Гранд-Флита в Скапе, если прибавить сторожевиков, минные тральщики, угольщики и связные суда, — около шестидесяти тысяч. Он не доходил до шестидесяти. Засыпал на тридцати, на сорока. Не сегодня.

Перекатился на правый бок. Левое лёгкое с пулей — не лучшая позиция, но привычная. Грудь отпустила. Вдох стал короче и легче.

Он думал о Чарльзе Битти. О том, как младший брат Дэвида, офицер пятнадцатый год в строю, пишет из резерва, что у него час выпал между подъёмом и завтраком. О тишине на немецкой стороне третью ночь подряд. О главном враче в Нетли, который чего-то ждал — и дождался. О Хейге, который за последние две недели трижды звонил в Адмиралтейство и каждый раз просил, чтобы его соединили с капелланом Королевского флотского экипажа в Чатэме. В Адмиралтействе эти запросы записывали в журнал дежурного, отмечали как «личного характера» и не докладывали Первому Морскому Лорду. Джеллико рапорт прочёл одним глазом, в отложенной пачке. Тогда не придал значения.

Джеллико открыл глаза. Потолок, скоба, вентилятор.

Перевернулся на спину. Потом снова на правый бок.

В темноте под веками стояла вода. Ему было тридцать три года, жаркий июнь, у ливанского берега в одиннадцати милях к северу от Триполи «Victoria» кренилась на левый борт, и он стоял в своей каюте по колено в воде, в полутьме, ища дверь, которая открывалась не в ту сторону, в какую он помнил. Ему нашли дверь через двенадцать минут. Тогда он думал, что двенадцать минут — много. Потом, через двадцать три года, двенадцать минут стали коротким временем: за двенадцать минут он подписал восемьсот приказов и похоронил шесть тысяч девяносто четыре человека при Ютланде — по списку, который лежит у него во внутреннем кармане шинели, вшит в подкладку, чтобы не потерять при пересадке. Двенадцать минут — это одна стопка писем.

Он закрыл глаза снова.

Машины были тишиной. Тишина была шумом воды.

Маклауд — корабельный кот — тихо вошёл в каюту через неприкрытую снизу щель двери. Прошёл к койке, запрыгнул. Сел в ногах. Шерсть пахла холодным ветром и углём — прошёл палубу. Джеллико шевельнул ногой — кот остался. Джеллико оставил его.

Где-то в тумане за иллюминатором, в полумиле к норд-норд-весту, стоял «Benbow» — огни пробивались серым пятном в тумане, мигая красным и белым по расписанию. Через час вахта сменится. Через четыре часа — позовут к завтраку. Через сутки «Bushmills» закончится, Битти уедет на «Lion», утренняя почта уйдёт в Лондон с рапортом о победе, и в этом рапорте он не напишет про листок из Room 40. Про час, который выпал у младшего Битти между подъёмом и завтраком, — тем более. В победных рапортах у Гранд-Флита места для такого нет.

Джеллико лежал на правом боку, не двигаясь. Маклауд в ногах дышал ровно. В тумане за иллюминатором — ничего.

Он не знал, сколько прошло, прежде чем он заснул. Знал только, что прежде чем заснуть, в последний раз посчитал, сколько осталось до утра, до первой вахты, до утреннего рапорта, до очередного списка. Считал обратным порядком, как всегда: сколько умерло за месяц (сто семьдесят восемь в Гранд-Флите), сколько в год (две тысячи девяносто шесть), сколько за всю войну (плюсом к Ютланду). Цифры шли ровно, как картушка по кругу.

Он считал.