Глава вторая. Государственный секрет

В зимнем пустынном парке, стряхнув снег с садовой скамейки, Элиза и Алексей устроились без боязни быть услышанными. Элиза в утепленном бархатном пальто с рукавами и воротником, отороченными мехом черного каракуля. На голове кокетливо, слегка набекрень красуется каракулевая шапка с отделкой из темно-зеленого атласа. Руки прячет в каракулевой же муфте. Кириллов одет проще. Длинное пальто, сильно похожее на шинель, и инженерская фуражка с перекрещенными молотком и штангенциркулем на тулье. Глянцевый козырек он зачем-то все время поправляет, хотя фуражка сидит на его голове прочно и надежно.

Элиза начинает непринужденно:

– Что вы на это скажите, Алеша, мой легкомысленный собеседник? Вот, послушайте: главное, с точки зрения английских дипломатов, надо организовать войну между Россией и Германией.

Кириллов слегка озадачен:

– Это что, так просто сделать? Вот взять англичанам и с далекого острова организовать войну в Европе?

– Не просто. Но надо. Не буду всего рассказывать, поверьте так. Потом узнаете и убедитесь, что я права. Скажу только, – она слегка придвинулась, – наши наметили грандиозную провокацию на Балканах.

– Элиза, остановитесь! Знаете, что вы сейчас делаете? Предаете свою страну, используя свое положение в Посольстве.

– Я не страну свою предаю, я не хочу, чтобы её предала наша спесивая, жадная и одряхлевшая аристократия с подачи алчных производителей оружия. В этом мой патриотизм и проявляется. И не моя вина, что в свои двадцать пять лет я все это отлично понимаю и осознаю.

– Но такая информация секретна! – С сомнением, но и достаточно твердо восклицает Алексей.

Переход к состоянию боевой готовности не занимает у вмиг посерьезневшей англичанки много времени:

– Не надо меня так безжалостно уличать в предательстве! Информация, которой я обладаю по долгу службы, очень, чрезвычайно важна. Но заметьте, я не бегу с ней в вашу охранку или в газеты. Поймите, я нахожусь в достаточно непонятном, даже в отчаянном положении. Кроме вас, – тут она замешкалась, потом решительно, – тебя Алеша, ближе в Петербурге у меня никого нет.

Кириллов даже не заметил, как перешел на «ты», настолько близка и естественно она оказалась:

– Элиза, дорогая, может не надо? Ты себя поставишь в опасное положение… Я-то, конечно, все в секрете буду держать, но сам факт… передачи секретных данных… вас же, наверняка, предупреждали.

– Конечно, предупреждали. – Девушка в сердцах, порывисто плюхнула ему на колени муфту и взялась двумя руками за порозовевшие щеки. – И я понимаю, что нарушаю закон, открывая гостайну. Но это не может остаться в наших стенах, а потом неожиданно оглушить весь мир. Это не шутки вроде ваших чахоточных революционеров, бесов и бесят, которые думают, что делают большое дело. Они гуппи в аквариуме, а не патриоты. А я их еще и изучаю, как выяснилось, для дальнейшего использования…

– Хороши гуппи, одного царя разорвали взрывчаткой, против второго целый заговор устроили…

– Террористы да, те натворили дел. А ваши бесенята на той квартире, которым ты еще свой мозг хотел подарить, кроме постоянной болтовни и мелких подлостей ничем пока что не отличились. Но ничего, наши специалисты их направят в нужном направлении. В этом можешь не сомневаться.

– Сколько можно вспоминать про них? Я же с тобой, а не с ними.

Элиза забирает муфту, сует в неё покрасневшие руки и спокойно, деловито, кратко и толково объясняет. Для начала любой войны нужна провокация. Так вот, английские сверх умные интриганы и профессиональные провокаторы придумали убить на Балканах, точнее в Сараево, наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда. Не сами, конечно, а нанять сербов. Это будет очень громкое убийство.

Обязательно начнется война. Потому что вспыхнет мировой скандал, поднимется настоящая буря, шутка ли напасть на почти императора. Провокаторы резонно считают, что Россия очень любит Сербию, обязательно вступится за нее и мобилизует пограничные с Австрией округа. А Германия совершенно точно поддержит Австрию.

Алексей встает со скамейки, задумавшись, прохаживается, потом снова подсаживается:

– Мне надо все осознать и понять, я не очень соображаю, что там на Балканах. Хочу почитать, кое-что узнать. Сильно озадачила ты меня. Кто бы мог подумать, что такую молодую красавицу могут волновать глобальные мировые проблемы… Давай позже встретимся и продолжим. Можно здесь же, в зимнем саду?

– Нет, Алеша, не обязательно в следующий раз будет так же. Может, приморозит и потом, хочется сменить место. Давай в кофейне «Централь» на Невском. Будь мужчиной, пригласи даму, хоть она и иностранка. Меньше подозрений, чем по зимним паркам уединяться.

Они прощаются, девушка уходит, потом останавливается, некоторое время зябко кутается в воротник, стоит неподвижно, задумавшись. Потом окликает его:

– Алеша! Еще секундочку, я только скажу. – Подходит ближе. – Это наваждение какое-то… Wasn't myself at the plate. Я с утра не в своей тарелке… Знаешь, что мне сегодня приснилось?

Кириллову мгновенно передается её тревожность. Он сует руку в муфту, осторожно сжимает её ладони и старается смягчить:

– Что тебе приснилось? Что может присниться такой смелой и отчаянной англичанке?

– Огромные часы на стене, на белом циферблате кроваво-красный сектор, к которому неумолимо приближается часовая стрелка, и все вокруг как-то страшно и ужасно неотвратимо…

* * *

В кофейне на Невском, в небольшом зале за столиком в углу Алексей поджидает Элизу. Она подходит с опозданием, сходу деловито и напористо интересуется, узнал ли он что-то новое для себя? Алексей усаживает даму, дожидается, пока ей приносят кофе, какие-то сладости, потом степенно и внушительно объясняет:

– И подумал, и узнал, и начитался вдоволь, и с людьми сведущими поговорил. Ты права. Такое ритуальное и, как я понимаю, демонстративное убийство без пяти минут императора мощнейшего государства… неминуемо приведет мир к войне.

– Наконец-то, Алеша, ты стал серьезным! – Не понятно, обрадовалась или огорчилась она.

– Более того, я поинтересовался современным вооружением Германии и России, а втянута обязательно будет еще и Европа…, при таком уровне оружия количество жертв со всех сторон может быть колоссальным.

– Теперь понимаешь, отчего я в таком отчаянии? Конечно, это будет неслыханная по масштабам, мировая война. И надо что-то делать, нельзя этого допустить.

Тут Кириллов английскую подданную по-настоящему удивляет:

– Что делать, как раз ясно. Надо предотвратить убийство Фердинанда.

Как предотвратить, кто, каким образом это будет исполнять – до этого Элиза еще не успевает дойти в своем удивлении. Зато она сразу нащупывает главное:

– Но надо понимать, это только спусковой крючок для начала войны, не получится убить Фердинанда, найдутся другие поводы. Если обстановка способствует какому-нибудь огромному событию и ситуация созрела, поводы найдутся любые. Ну, не любые, конечно, а вот такие весомые, громкие и провокационные…

– Пока найдутся другие варианты, сколько воды утечет? – Резонно парирует Алексей. – За это время все может сдвинуться. Нет, я уверен, что мы должны помешать убийству Фердинанда.

– Почему мы? Откуда такая самонадеянность? А главное, как мы можем помешать?

– Да потому, что мы с тобой единственные, не считая провокаторов и организаторов, кто это знает. Я не могу просто так быть посвященным в тайну заговора и безучастно остаться в стороне. А ты, Элиза, мне поможешь.

– Чем я могу помочь? В посольстве я ничего делать не буду.

– Конечно не в посольстве, ты же не шпионка. Я придумаю, как мы поступим, но действовать нужно обязательно. Иначе мы теперь с тобой по-другому жить не сможем. Патриотизм, любовь к Родине – все это громкое слова. А мы с тобой будем действовать тихо.

– Не представляю, что мы можем сделать. – Девушка повернулась к окну, но конечно ничего там не видит. Она сбита с толку неожиданным напором Кириллова.

Алексей видит её удивление, берет за руку, притягивает совсем близко:

– Для начала убеди свое начальство, что надо изучить обстановку на месте. Я слышал, в Болгарию наши отправили с десяток самолетов «Брелио», чтобы обучать на Балканах местных летчиков. Они базируются на каком-то аэродроме недалеко от Сербии, там целый лагерь с лазаретом.

Настал черед Элизы восхититься спокойной продуманности, практичности, а главное, полному с ней взаимопониманию этого замечательного Кириллова. Бог послал им встречу тогда, у окна в парадном. Но в таком предложении таится и интимный подтекст. Они поедут вдвоем, а это… в некотором роде… это можно понять как предложение чего-то большего, нежели авантюрная история с предотвращением провокации… Элиза поразмыслила, решила, что не вдвоем, а в целом летном отряде, и как там дело повернется, неясно. А потом, чего перед собой-то юлить, а если и вдвоем, что тут такого необычного, двадцать пять, да и парень, честно говоря, вполне ничего себе даже:

– Так, – решительно вернулась она к Кириллову, – а у меня как раз были медицинские курсы. Пожалуй, смогу убедить посла направить меня в Болгарию, в мед-бригаду полевого госпиталя учебного отряда русских авиаторов. Это хорошее прикрытие для дипломата. Наши власти понимают, что доверенный человек на месте событий не помешает.

Глава третья. Аэродром

В большой палатке, недалеко от летного поля весь персонал отряда, летчики, механики, медики и повара смотрят кино на экране из простыни. Вместо тапера Элиза принесла граммофон с пластинками венских вальсов, которые сопровождают кадры мирной жизни столиц Европы, Англии и России. В городах царит обстановка безмятежности, цветов, уличных кафе и больших зонтов над столиками. Кадры хроники чередуются с художественными картинами, которые здесь принято называть фильма с ударением на последний слог.

После сеанса Элиза уговорилась встретиться с доктором Штольцем. Сейчас они тихо беседуют в палатке полевого лазарета, в отгороженной маленькой каморке медсестер со столиком и шкафом с медикаментами. Она рассказывает доктору о том, как шеф в Петербурге одобрил план поездки в Болгарию, в расположение русского летного отряда. Алеша без труда обучился на Руссо Балте, и теперь романтическая парочка, сестра милосердия и авиамеханик здесь, и уже успели отличиться.

Доктор добродушно замечает:

– Это, дорогая моя, высшая степень отличия…

Элиза смущенно разглаживает на коленях ткань белого халата:

– Я в общем-то и сама догадывалась. Начало подташнивать, перед глазами почему-то стояли ажурные конструкции мясного рынка в районе Смитфилд в Лондоне, где рядами на крюках висят туши…

– Срок еще небольшой, недель шесть, но вам уже надо думать о возвращении. Не знаю куда, в нашу столицу или к себе в Лондон, но скоро я уже не смогу держать вас здесь, на службе. Вы уж меня, голубушка, поймите.

– Я понимаю, что вы, какие оправдания… Алеша вот еще не знает, а я не знаю, как ему рассказать. Очень не ко времени все это.

– Не ко времени… – Штольц улыбается. – Это как посмотреть. По мне так прекрасный возраст для вынашивания ребеночка.

Элиза встает и задумчиво повторяет:

– Прекрасный… Ладно, пойду я, нашего пациента надо выхаживать. Спасибо вам, доктор, за благую весть и за понимание!

* * *

Вот уже три месяца наши герои в Болгарии. Летный отряд расположен западнее города Перник, вблизи границы с Сербией. На ровном поле разбит лагерь, рядами стоят небольшие жилые палатки, одну из которых выделили для парочки из Санкт Петербурга. В больших палатках расположились командные и штабные службы, в самой большой – лазарет с огромным белым крестом на крыше. Рядом стоят самолеты.

С утра на поле жизнь кипит, аэропланы взлетают и садятся, вокруг суетятся механики, болгарские летчики в перерывах обычно крутятся около лазарета, где кроме медсестры присутствуют еще две молоденькие русские санитарки. Для медицинской бригады работы не много. Иногда какой-нибудь механик прибегал с пустяковой царапиной, редко появлялись жители из соседней деревушки.

Элиза на третий день облачилась в мужские военные шаровары, надела форменную рубашку, широкополую шляпу и стала просто восхитительной, веселой девицей, внимание к которой было приковано постоянно. Кириллов скромно держался в стороне, с гордостью наблюдая за своей красивой невестой, пока в отряде не представили нового летчика, штабс-капитана Игоря Лемешева.

Потомственный дворянин, наследник имений, человек обеспеченный, но не желающий пользоваться своим привилегированным положением только для праздной жизни. Наоборот, он стремился испытать максимум приключений. Здоровый авантюризм направил его в авиацию, он стал одним из первых русских летчиков. В России девицы были от него без ума, его летные кожаные бриджи, куртка, обязательно тончайшего шелка сорочка с шейным платком, летные очки – все это создавало устойчивый образ дамского любимца.

Элизе он сразу не понравился. Слишком фасонистый, самоуверенный вид, он еще имел привычку повязывать длинный белый шарф, развевающийся в полете, был на полголовы ниже девушки, хотя фигуру имел изящную и ловкую. Своими выводами она поделилась с Алешей, но того они почему-то мало успокоили.

Штабс-капитан мгновенно уловил, что произвел на обрученную красавицу не самое благоприятное впечатление. Это многократно усилило его стремление во что бы то ни стало понравиться строптивой англичанке. Дело было не в желании близких отношений, массивная фигура помолвленного с ней авиамеханика Кириллова напрочь исключала даже малейшие помыслы о возможности адюльтера. Амбиции привыкшего к женскому обожанию Лемешева были сильно задеты.

Он был старше, считал себя многоопытным ловеласом, способным обратить на себя внимание любой неприступной особы. Ситуацию усугубляла изолированность местного авиационного общества от внешнего мира. Пилот Лемешев под разными предлогами старался проникнуть в лазарет, но шансов на признание никаких не имел. Похоже, он сам спровоцировал демонстративное равнодушие медсестры. Если бы он с самого начала вел себя просто дружески, без претензий на свою неотразимость, то и Элиза относилась бы к нему нормально и приветливо, равно как и к остальным.

Настойчивое желание завоевать особое отношение неприступной медсестры привело к единственному результату. Элиза соглашалась помочь авиатору развернуть самолет, причем не только из спортивного интереса или азарта, но и посмотреть на реакцию Алексея. Лемешев забирался на сидение, расправлял шарф и громко кричал: «Лиза, пожелайте мне счастливого полета». Она подходила, механики понимающе отступали, Кириллов вообще демонстративно отворачивался, мотор набирал обороты, девушка всем телом наваливалась на крыло, и легкий самолет волшебным образом разворачивался почти на месте.

Когда Лемешев пролетал низко над палатками, залихватски покачивая крыльями, и белый шарф надувался ветром, потом делал круг и сажал самолет, – он неизменно кричал:

– Лиза, милая, все равно вы расстанетесь с Кирилловым и будете моей женой!

Однажды она ответила:

– Господин штабс-капитан, Вы уже давно выкинули белый флаг! Сколько можно?

Русские и болгарские пилоты, все вокруг кроме Алексея разом отвернулись по своим делам, делая вид, что ничего не слышали.

* * *

Наконец, в лазарете появилась работа. В начале мая Игорь Лемешев неожиданно заболел ангиной. Да так серьезно, что началось осложнение с высокой температурой. Доктор не отходил несколько суток, спал рядом, наконец, кризис миновал. Больному по-прежнему требовался уход, но уже в обычном, посменном режиме.

В пустом лазарете после кризиса его переместили туда, где в крыше палатки открывался специальный клапан для света и свежего воздуха. Элиза часто сидела на соседней койке и читала больному книги. Она старалась придать живость и выражение тексту, сама увлекалась и проигрывала все роли героев. Он как-то спросил:

– Вы любите литературу? Вижу, любите, – сам же и ответил, – понимаете, переживаете, вживаетесь в каждого героя, ставите себя на его место. Вы прекрасно читаете. Мне вас слушать гораздо интереснее, чем читать самому.

– Да, я с детства воспитана на русской прозе, меньше на стихах. Я чувствую, что понимаю почти всех героев, могу объяснить их поступки, спорю с ними, часто не соглашаюсь. Русская литература мне как родная…

Она невидяще смотрела в глубину палатки и не сразу поняла смысл сказанного капитаном:

– Простите, я отвлеклась. Повторите, пожалуйста…

Что-то новое появилось в выражении его лица, он холодно и слегка раздраженно повторил:

– Я спросил, разве русская литература может быть Вашей родной? Для меня – да. Я русский, все мои предки были русскими, мой род очень древний и известный. А Вы же англичанка, как это наша литература может быть Вашей родной?

– Разве это важно? Кто может мне или человеку другой страны запретить любить русскую литературу?

– Любить – пожалуйста, но считать ее своей родной Вы вряд ли вправе. Вы девушка способная, можете точно также любить французскую или испанскую литературу. Но Вы не можете присвоить литературу другой страны и считать родной.

– Что это я присваиваю? Мы живем в своей стране, любим, кого хотим, читаем и восхищаемся разной литературой. Что же в этом предосудительного?

– Вы упорно сохраняете свою религию, англиканство, католицизм, свои обычаи и ничего предосудительного тут нет. Но вы сами себя ограждаете от остальных, становитесь по своей воле отделенными, обособленными, с претензиями на избранность.

– Не знаю, о каких претензиях вы говорите, в частности я, например, обручена с русским инженером.

– Вот именно, а русский летчик у вас вообще не имеет никаких шансов…

– Ах, вот оно что! И из-за этого такой поток благоглупостей о литературе? Спешу огорчить Вас, да, я обручена, люблю его и обязательно стану ему верной женой. Простите.

Лемешев потерял все силы на этот разговор, последняя его фраза получилась вялой, нелепой и неубедительной. В таком виде она вообще была лишней. Они оба поняли это. Она вытерла пот с его лба, поправила постель и добавила примирительно:

– Кстати, мне бы хотелось, что бы мы оба стали вашими друзьями.

Вечером, в маленькой, чистой и уютной палатке, где вплотную составлены две узкие, походные кровати, столик с первыми весенними цветами, Элиза впервые засомневалась в авантюре, ради которой они с Алексеем приехали. Пойти против Разведуправления, а фактически против британского Правительства, такое в страшном сне не могло присниться. Все разговоры о мировых проблемах, провокациях, патриотизме, долге… все это убедительно звучало в Петербурге…

Алексей возражает, ему не по душе такой настрой любимой женщины, к тому же теперь и компаньонки: