6. Картина кровью

Расщелина между скалами, служившая приютом для бездомных, была достаточно глубока, чтобы решившего пересидеть там день вампира не прикончило солнце; но не настолько, чтобы создать полный мрак. Все дно этого жуткого убежища было буквально завалено потными от жары блестящими телами. Сотней тел! Худые, изможденные, они едва шевелились, напоминая живую склизкую массу, а над приютом тянулся их слитый воедино стон.

Войдя в расщелину, Мун замер в нерешительности, прикидывая, где бы пристроиться: ведь, куда ни глянь, повсюду копошились нищие. Шрам же церемониться не стал – выбрал удобное местечко у стены и попросту вышвырнул оттуда нескольких тощих доходяг. Кое-кто из них начал было возмущаться, но Шрам отвесил недовольным пару затрещин – и те, понимая, что не сдюжат против сильного полнокровного работяги, последовали примеру остальных: уползли искать себе новое место. Как ни жаль было Муну этих бедолаг, но спорить он не стал. На Луне был один закон: выжить любой ценой – уж лучше я, чем ты. И он уселся рядом со своими друзьями.

– Как жестоко устроено ваше общество, – сказал Мун, глядя вверх, на освещенные солнцем скалы. – Взять, к примеру, этот город-кратер. На его дне – куда не достигают солнечные лучи, – полным-полно места. Его там столько, что может без тесноты поместиться все население этого города. Однако в Темном городе живет лишь горстка избранных, в то время как остальные ютятся по несколько вампиров в крохотных пещерках. А кое-кому и вовсе приходится проводить день в таких жутких условиях. – Он кивнул на копошащуюся на дне приюта для бездомных стонущую массу.

– Что тут скажешь… У толстяков есть кровь. Кровь – это сила. А против силы не попрешь, – пожал плечами Шрам.

– В том все и дело, – продолжал развивать свою мысль Мун. – Тебе не кажется странным, что вся кровь достается самым толстым, у кого ее и без того навалом? Те же, кто действительно в ней больше всего нуждается, сидят голодными. Разве это справедливо?

– Ну, оттого толстяки и толсты – потому, что не транжирят кровь налево и направо. Говоришь, что они бы могли раздать ее нищим? В таком случае богачи сами отощают, а нынешние доходяги превратятся в толстопузов. И, уверяю тебя, ни один из них тоже не поделится ни с кем и капелькой крови!

– Я не призываю к тому, чтобы богачи и нищие поменялись местами, – возразил Мун. – Я говорю лишь, что можно жить по-другому. Можно ведь просто начать равномерно распределять кровь, чтобы все были сыты. А заодно потеснить жителей Темного города, чтобы всем хватило места под… – Он хотел сказать «под солнцем», но понял, насколько нелепо прозвучит эта земная фраза в отношении общества сгорающих на свету вампиров. – В общем, ты понял. Тогда все будут счастливы!

– Ну ты и фантазер! – рассмеялся Шрам. – Где ты найдешь вампира, готового добровольно делиться своей кровью? Хотя… одного я знаю. Но он не в счет – он сумасшедший.

– Папа, а ведь Землятик прав, – серьезно сказала Ева, обдумывая слова Муна. – Почему до сих пор никто не попытался изменить нашу жизнь?

– Отчего же не пытался? Пытались! – Шрам наморщил лоб, припоминая. – Я пожил немало и всякое повидал. Помнится, был у нас вампир, из работяг, который говорил примерно то же: про социальную справедливость, равномерное распределение крови, о праве каждого на место в темноте – каждому по потребностям и все такое. Причем складно так говорил. Призывал пойти на штурм Темного города и отобрать то, что принадлежит нам по праву. Многие рискнули пойти за ним. Даже я.

– И что же, у него не вышло? – спросила Ева.

– Отчего же, дочка, еще как вышло! Помню, как мы ворвались под его предводительством в Темный город, как помогли ему скрутить богачей и их верзил, опустошили негодяев до капли и вышвырнули вон – на свет, в Яму пепла. Да уж, веселенькие были времена…

На лице Шрама появилось сладостное выражение от приятных воспоминаний.

– И где же теперь этот предводитель? – нетерпеливо спросил Мун.

– Где-где? – усмехнулся Шрам. – На темном дне, где же еще! Теперь он правитель города и один из самых толстых вампиров на Луне!..

День не шел, а тянулся. Более-менее нормально выспаться в приюте для бездомных удалось лишь Еве. Шраму же с Муном приходилось постоянно дежурить и спать по очереди, ведь голодные нищие так и норовили подкрасться и присосаться. Мун даже вынужден был хорошенечко накостылять особенно наглым кровососом, на которых не действовали угрозы. В бессонные часы, глядя на стонущих, едва шевелящихся доходяг – кожа да кости, обескровленных настолько, что многих из них уже следующей ночью ждало изгнание и смерть, – Мун думал об устройстве лунного общества: сладостное для одних, жестокое и беспощадное для других. Впрочем, так уж ли сильно оно отличается от земного?..

«Земля… – Он с грустью смотрел на видневшийся между скал расщелины огромный голубой серп, висящий в черной вышине. На темной стороне планеты сияли скопления огней – города. – Неужели я никогда больше не увижу твои зеленые просторы, моря и реки, леса и поля, города и деревни?..» Но больше всего Муна терзали воспоминания о близких, от которых его теперь отделяли сотни тысяч километров холодной пустоты. И им овладела такая тоска, что он когтем сделал у себя на руке небольшой надрез и, обмакивая в кровь палец, принялся рисовать этой импровизированной краской. Выбрав более-менее ровную поверхность скалы, он схематически изобразил несколько деревенских домиков, дорогу с фонарными столбами, едущий по ней автомобиль, человека в шляпе и плаще, облака и солнце…

– Что это? – услышал Мун пораженный возглас позади.

Оглянувшись, он увидел проснувшегося Шрама, которому как раз подошла очередь дежурить.

– Это деревня, – ответил Мун.

– Что еще за «деревня»?

– Такое место на Земле, где живут люди.

Шрам какое-то время рассматривал картину восторженными глазами, а потом вымолвил:

– Нет, Землятик, это – будущее! Наше счастливое будущее!

Шрам оказался прав, опытным взглядом мгновенно оценив коммерческие перспективы увиденного. Картина Муна произвела в городе настоящий фурор. Весть о ней распространилась так быстро, что, едва с небес исчезло Солнце, приют для бездомных наполнился толстяками, пришедшими поглазеть на сотворенное Муном чудо. Они толкались своими огромными телами, протискиваясь к шедевру, который сам Мун при своих довольно жалких способностях к рисованию оценивал как каракули. Конечно, жителям лунного города было известно изобразительное искусство; правда, они не рисовали кровью, а выцарапывали рисунки при помощи острых когтей. Многие стены, колонны, фасады домов в Темном городе покрывали причудливые орнаменты, большей частью походившие на наскальную живопись древних пещерных людей. Хотя встречались на Луне и весьма талантливые живописцы – кое-где можно было увидеть неплохо высеченные пейзажи. Да только это были лунные пейзажи! Главная ценность картины Муна оказалась даже не в том, как именно она была создана, а в том, что изображала. Мун нарисовал то, что никогда в жизни не видел ни один лунатик.

Тут же выяснилось, что Шрам не только отличный работяга, но и бизнесмен.

– Картина продается! – не растерявшись, объявил он. – Есть желающие ее купить?

Желающих оказалась уйма, и за Муновские каракули мгновенно начались бешеные торги. Каждый толстопуз мечтал заполучить сей шедевр в свое жилище. Цена на него взлетела, как тут говорят, до Земли! Кончилось тем, что картину выкупил правитель города. Причем купил не глядя, ведь сам он в силу своей огромной комплекции не смог прийти и полюбоваться на это чудо, зато прислал своего представителя. Видимо, самый богатый вампир считал, что все лучшее должно принадлежать именно ему, и не важно, что это и как выглядит. Королевский представитель отвалил Муну несколько литров крови – сумму, по лунным меркам, небывалую; после чего в приют явились работяги, чтобы аккуратно отделить картину от скалы и перенести ее во дворец.

– А еще так можешь? – поинтересовался Шрам, когда с аукционом было покончено.

– Да сколько угодно, – вяло ответил Мун, несколько распухший от количества выпитого.

– Ну теперь мы заживем! Это же – кровавая жила!

И Шрам оказался прав. Он отправился в Темный город, заглянул к нескольким бывшим работодателям и вскоре воротился с кучей заказов. Многие захотели иметь у себя необычные картины. Так они и стали работать: пока Мун трудился, изображая города и деревни, машины и самолеты, горы и моря и прочее, что помнил со времен своего земного воплощения, Шрам бродил по городу-кратеру в поисках клиентов. В течение нескольких следующих ночей дома большинства богачей украсили земные виды. Вскоре среди толстяков даже стало считаться дурным тоном, если в их жилище нет парочки Муновских картин.

– Слушай, Шрам, я так больше не могу, – в какой-то момент не выдержал смертельно уставший художник. – Нужно отдохнуть – взять творческую паузу. Неплохо бы подыскать себе пещерку да отоспаться денек-другой.

– Шутишь? Ну уж нет! – возразил тот. – Никаких больше пещер! Прощайте, норы Светлого города! Теперь-то мы сможем найти себе местечко получше в подземном мире.

– В каком мире? – опешил Мун, но тут же сообразил: – Ах, ну да… Это как если бы землянин сказал «в подлунном мире».

Шрам в ответ на это замечание наградил его долгим насмешливым взглядом. Но потом весело махнул рукой:

– А, после такого я даже готов терпеть любую твою ахинею, какой бы странной она ни была. Считаешь, что это пейзажи Земли? Считай на здоровье! Лишь бы они продолжали приносить доход.

– Значит, сам ты все-таки не веришь в то, что я рисую Землю? – нахмурился Мун.

– Извини, но нет, – покачал головой Шрам. – Потому, что Земля – это огромный шар на небе. И он так высоко, что туда невозможно попасть. Некоторые пытались, но так и не смогли долететь. А люди – и вовсе миф, монстры из детских страшилок. Их не бывает! Что касается твоих картинок… Лично я думаю, что эта фантазия у тебя – нечто вроде защиты. Наш мир, как ты сам не раз отмечал, чересчур жесток и несправедлив. Вот ты и придумал себе некую волшебную страну, где все устроено иначе. С такой фантазией проще жить в нашей суровой реальности.

– О, вот тут ты не прав, – возразил Мун. – Ты даже не представляешь, насколько хреново живется вампирам на Земле. Вообрази себе общество, где тебя повсюду окружают лишь существа, считающие таких, как ты, чудовищами и желающие поскорее тебя прикончить. При этом тебе еще и приходится постоянно где-то прятаться, когда всходит Солнце, а ночами с огромным риском для жизни бродить в поисках пищи. Это не жизнь, а сплошной кошмар! Помнишь, как ты от отчаяния собирался покончить с собой? Я на Земле сделал то же самое – встретил Солнце на рассвете. Не мог так больше жить. Здесь, на Луне, я хотя бы среди себе подобных.

– Ну вот, теперь мне будет проще жить с мыслью, что где-то бывает похуже, чем тут. Я уж думал, хуже некуда, – рассмеялся Шрам. – Тогда вообще не понимаю: на кой тебе сдалась такая фантазия?

– Какая фантазия? – вскричал Мун. – Я и правда с Земли!

– Вот-вот! Так дальше и думай! – с улыбкой кивнул Шрам. – По крайней мере, пока это идет на пользу торговле. Кровь должна течь!

Шрам был не единственным, кто так считал. На Луне вообще почти никто не поверил в земное происхождение Муна.

Однажды Мун разговорился с местным художником-кровеписцем. Да-да, в городе-кратере мгновенно появилось множество не только поклонников нового вида искусства, но и мастеров-подражателей. Правда, ни один из них не смог добиться такого же успеха.

– Как тебе это удается? – с завистью спросил у Муна вампир-кровеписец. – Если не секрет, откуда ты черпаешь вдохновение и берешь такие идеи?

– Ниоткуда я их не беру, – честно ответил Мун. – Я рисую то, что помню. То, что видел на Земле.

– Да уж, смотрю я на тебя и думаю: ты либо гений, либо сумасшедший.

– Либо я на самом деле попал сюда с Земли.

В лукавом взгляде художника читалось: «Ну-ну, давай, рассказывай…»

– Эх, многое бы я отдал, чтобы так же сойти с ума, – мечтательно сказал он. – Но талант за кровь не купишь…

Теперь Мун, Шрам и Ева жили и работали в Темном городе, как они сами заявляли, чтобы иметь возможность творить и днем, и ночью. На самом же деле потому, что попросту смогли себе это позволить. Первое время они арендовали небольшую ямку с тремя лежанками на окраине малого кратера – что-то вроде лунной гостиницы для толстяков, у которых хватало крови, чтобы обитать на темном дне, но не имеющих средств обзавестись там недвижимостью. Но, так как дела у художника и его продюсера складывались отлично, вскоре они обзавелись собственным домом – выкупили у какого-то разорившегося толстопуза просторную яму почти в самом центре малого кратера. Квадратные метры Темного города стоили так дорого, что их покупка была по средствам лишь самым упитанным горожанам, к коим теперь относился и Мун со своими друзьями, о чем красноречиво свидетельствовала их внешность. Каждый из них обзавелся таким пузом, что с трудом передвигался. Да в этом теперь и не было необходимости. Мун стал знаменит настолько, что клиенты шли к нему сами. Если же все-таки возникала потребность по каким-то делам пробежаться по городу, они просто посылали нанятого для этого крепыша-курьера. Из мастерской, как Мун называл свой новый дом, он стал выбираться большей частью лишь для того, чтобы убить скуку.

Ева, которой больше не приходилось заниматься тяжелым физическим трудом, от безделья тоже решила попробовать себя на художественном поприще. Мун дал ей несколько уроков рисования, после чего девушка выдала нечто странное: какие-то многоугольники и переплетающиеся линии непонятного значения и предназначения. Хотя в целом нарисовано было намного лучше, чем у Муна. У Евы оказался художественный талант.

– Неплохо, – похвалил Мун. – Что, если не секрет, ты изобразила?

– Как что? Это же Земля! – ответила та.

– Нет, Ева, это не Земля, – покачал головой Мун.

– Почему нет?

– Да потому, что такого нет на Земле!

– Значит, такое есть? – Она ткнула острым коготком указательного пальца на изображенный Муном морской берег с загорающими на пляже людьми и плывущим по волнам пароходом вдали. – А такого нет? – Ева указала на свою абстракцию. – Почему тебе можно фантазировать, а мне нельзя?

– Да потому, что я не фантазирую! – вскричал Мун. – Я и правда рисую Землю!

Ева рассерженно топнула ножкой, повернулась и ушла, от обиды прикусив клыком губу, чтобы не разрыдаться. Однако она – девушка отходчивая, поэтому вскоре воротилась и вновь принялась за свои художества, настырно заявив:

– Можешь рисовать свою Землю, а я буду рисовать свою!

Впрочем, ее работы тоже нашли своего покупателя…

Как-то раз в их мастерскую заглянул Мажор. Он прошелся вдоль выставленных на продажу картин, скользя по ним полным безразличия взглядом, пока не остановился позади работающей над очередным «земным пейзажем» Евы.

– О, да у тебя дар! – похвалил он, хотя рассматривал художницу, а вовсе не ее творение.

Ева, конечно же, заметила Мажора, но сделала вид, что нет.

– Игнорируешь меня? – нахмурился тот. – Ну да, ты ведь теперь разбогатела. Стала важной дамой!

Но, так как девушка продолжала показательно не обращать на него внимания, ее разочарованный ухажер был вынужден удалиться. Зато на следующий день пришел представитель от некоего ценителя искусства, пожелавшего остаться неизвестным, и выкупил все работы художницы за баснословное количество крови. Что, впрочем, не пошло на пользу фигуре и без того чересчур располневшей в последнее время Евы.

Позже Мун не раз встречал Мажора: в увеселительных заведениях или на светских раутах, устраиваемых толстыми мира сего, куда они частенько приходили со Шармом и Евой. Что не удивительно, ведь теперь они были одного с ним социального статуса. Ева во время встреч со своим бывшим сразу же напускала на себя надменный вид, но при этом частенько с этим самым видом прогуливалась именно в тех местах, где ошивался Мажор. Тот при виде девушки тоже мгновенно изображал на своем пухлом лице холодное безразличие и принимался тискать каких-нибудь хихикающих тощих танцовщиц. Когда же Ева проходила мимо – провожал ее взглядом, полным боли и тоски.

Мун наблюдал за развитием этой драмы с интересом земной домохозяйки, смотрящей по телевизору бесконечную мыльную оперу. Правда, эта история оказалась вовсе не бесконечной, несмотря на то, что долгий вампирский век позволил бы ей тянуться тысячелетиями.

Как-то, вернувшись после прогулки по городу, Мун, Шрам и Ева застали у своей мастерской Мажора. Лицо Евы, как обычно, тут же приобрело вышеупомянутое выражение. Однако Мажор не напустил на себя привычную важность. Напротив, лицо его исказила мука страдания. Увидев Еву, он грохнулся перед ней на колени.

– Зачем? – прохныкал он. – Зачем ты меня так мучаешь?

Голос Мажора звучал так подавленно, что, будь на Луне алкоголь, Мун решил бы, что тот в стельку пьян. Хотя, скорее всего, так оно и было – он был пьян от любви.

– Ну чего ты хочешь? – продолжал причитать Мажор. – Хочешь, забери всю мою кровь! Все, до последней капли! Хочешь, у ног твоих валяться буду, только прикажи!

На лице Евы тоже отразилась боль. И все же она, по своему обыкновению, ответила ледяным тоном:

– Ничего мне от тебя не надо! Проваливай!

Мажор какое-то время молчал, глядя вниз замутненными глазами.

– Вот, значит, как? – наконец проговорил он зловеще. – Ладно… Ну тогда прощай!

Он поднялся и, пошатываясь словно пьяный, побрел прочь – в сторону тропы, ведущей в Светлый город, склоны которого уже окрасились солнечными лучами. Ева с тревогой посмотрела ему вслед, но не шелохнулась – не позволила гордость.

Мун забеспокоился: что, если этот влюбленный дуралей и правда выйдет на свет? В этом состоянии мужики и не на такие глупости способны… И он уже собирался броситься вдогонку, однако его опередил Шрам.

– Ну что же ты стоишь, дочка? – с легкой усмешкой сказал он Еве. – Беги за ним! Ты ведь этого хочешь!

Та метнула на отца быстрый взгляд и тут же смущенно отвела глаза. А потом припустила вслед за Мажором, да так, что ноги едва касались лунной поверхности.

Тем же днем Мун увидел эту счастливую парочку сидящей свесив ноги с обрыва на дорожке у границы Темного и Светлого городов, в обнимку. Прямо как в тот раз, когда он только попал на Луну.