Глава 4. Старая коллекция

Квартира профессора Павла Игнатьевича Ловецкого на Ленинском проспекте представляла собой не жильё, а продолжение музейного хранилища. Двухкомнатная «хрущёвка» до потолка была заставлена старыми дубовыми шкафами, стеклянными витринами и этажерками. Воздух был густым от запаха нафталина, камфоры и пыли – того самого архивного букета, который Громов уже вдыхал сегодня. Но здесь слышался ещё один оттенок – слабый, едкий, знакомый: формалин.

Сам хозяин, сухопарый старик в застиранном домашнем костюме и с бирюзовыми жилками на висках, напоминал хорошо сохранившийся экспонат собственной коллекции. Его движения были медленными, точными, глаза за толстыми стёклами очков – блестящими и невероятно живыми, как у ящерицы. Он приветствовал Громова не как незваного гостя, а как коллегу, наконец-то проявившего интерес к его работе.

– Майор Громов, да-да, конечно, я слышал, – проскрипел он, усаживая гостя на единственный свободный стул перед столом, заваленным книгами и с микроскопом. – Вы ведь имеете отношение к тому печальному делу с моим, можно сказать, духовным внуком. С Антоном. Трагическая фигура. Гениальная и трагическая.

– Вы знали его отца? – спросил Громов, делая вид, что рассматривает ближайшую витрину с рядами идеально расправленных бабочек. Каждая была подколота булавкой, снабжена аккуратной этикеткой с латинским названием.

– Сергея Петровича? Ещё как! Работали в одном музее. Блестящий энтомолог. Холодный ум. Преданный форме. Антоша весь в него. Только пошёл дальше, в область позвоночных. В область… макроформы. – В голосе старика звучало не осуждение, а профессиональное восхищение. – Его работы, те, что я видел на фотографиях в газетах… это был новый шаг. Не просто таксидермия. Морфология человеческого типажа в его среде. Потрясающе!

Громов почувствовал, как по спине пробегает холодок. Этот человек говорил о серийных убийствах как о научном прорыве.

– Вы считаете его действия оправданными? – спросил Громов.

– Оправданными? – Ловецкий сделал паузу, поправил очки. – С точки зрения закона, морали, человечности – конечно, нет. Это чудовищно. Но с точки зрения познания… он не просто вскрыл тела , а обнажил социальные слои, зафиксировал архетипы. Библиотекарь. Мечтательница. Потребитель… Это каталогизация, майор! Высшая форма каталогизации живого, вернее, ушедшего из жизни материала. Его отец коллекционировал насекомых. Антоша пошёл дальше.

Громову стало физически нехорошо. Он перевёл взгляд на другой шкаф. Там, в банках с желтоватой жидкостью, плавали змеи, ящерицы, мелкие грызуны. Всё идеально препарировано, с этикетками.

– Вы и сейчас занимаетесь таксидермией?

– По старой памяти. Для себя. Для науки. Новых экспонатов не добываю – сил нет. Но старые коллекции поддерживаю в порядке. Консервация – это искусство вечности, майор. – Ловецкий вздохнул. – Жаль, что наследие Антона пропало. Его «Каталог» должен был быть опубликован. Как атлас. Это стало бы сенсацией в… определённых кругах.

– Наследие не совсем пропало, – осторожно сказал Громов, наблюдая за реакцией. – Часть материалов, как я слышал, даже попала в частные руки.

Ловецкий не дрогнул. Лишь его блестящие глаза сузились за стёклами.

– В частные руки? Интересно. Неужели нашлись ценители? Обывателей его работы пугали. Но для подготовленного ума… – Он замолчал, и в тишине комнаты было слышно, как тикают настенные часы в форме жука. – Вы не потому ли пришли, майор? Проверить, не у меня ли эти материалы?

– Я пришёл к вам как к эксперту, Павел Игнатьевич. Сегодня утром было обнаружено тело. Обработанное по схожей методике. Но работа… грубая. Подражательная.

На лице старика впервые появилось не научное любопытство, а что-то вроде брезгливости.

– Подражательная? – переспросил он, и в его голосе прозвучало презрение. – Фальшивка? Карикатура?

– Именно. И рядом был оставлен текст. Манифест. В котором говорилось, что «Мастер ошибался», что «реальность – грязь» и что её надо консервировать. Что вы об этом думаете?

Ловецкий откинулся на спинку своего кресла, сложив пальцы домиком. Он смотрел куда-то поверх головы Громова, в пространство, заполненное рядами застеклённых ящиков с жуками.

– «Мастер ошибался»… – повторил он задумчиво. – Это точка зрения дилетанта. Того, кто не понял сути. Антон не консервировал грязь. Он очищал её. Извлекал из хаоса чистую форму. А этот… этот подражатель, он, выходит, наоборот, хочет законсервировать сам хаос. Выставить его напоказ. Это примитивно. Это вандализм по отношению к самой идее.

– То есть вы осуждаете этого подражателя?

– Как учёный – да. Он профанирует метод. Использует скальпель не для препарирования истины, а для удовлетворения каких-то своих мелких, грязных обид. – Ловецкий посмотрел прямо на Громова. – Если вы ищете его, майор, то вам следует искать среди тех, кто ненавидит систему, но не имеет ни ума, ни таланта для создания чего-то большего. Обиженного мелкого чиновника. Выгнанного полицейского. Несостоявшегося художника-графомана. Примитивный ум, вооружённый опасными знаниями.

Слова старика били точно в цель. Он описывал Морозова. Но делал это так отстранённо, так научно, что невозможно было заподозрить его в причастности. Он был как судья на конкурсе, разбирающий неудачную поделку.

– А знания эти где можно получить? – спросил Громов. – Методика, химические составы…

– В специальной литературе. В старых учебниках. У людей вроде меня, – Ловецкий развёл руками. – Знания нейтральны. Их можно использовать для сохранения музейных экспонатов, а можно… для того, о чём вы говорите. Я, разумеется, никому не давал таких консультаций. Моя область – беспозвоночные.

Громов встал, поблагодарил за беседу. На пороге он обернулся:

– Павел Игнатьевич, а если бы к вам обратился такой… обиженный человек. С просьбой помочь разобраться в методиках Антона. Что бы вы сделали?

Старик посмотрел на него своими ящеричьими глазами, и в них на мгновение мелькнул холодный, безжалостный огонёк.

– Я бы вежливо отказал, майор. И посоветовал бы ему заняться чем-нибудь более безобидным. Коллекционированием марок, например. Некоторые организмы слишком сложны для любительского препарирования. Они могут… распасться в процессе. Нанести вред экспериментатору.

Громов вышел на лестничную клетку, плотно прикрыв за собой дверь. Он стоял в полутьме, слушая, как в квартире за дверью неторопливо передвигают стул, и чувствовал ледяной ком в желудке. Ловецкий был чист. Слишком чист. Его осуждение подражателя было слишком идеологически выверенным. Он был идеальным кандидатом на роль «мозга». Учёный, разочарованный в людях, живущий среди мёртвых форм, видящий в работах Воронцова высшую эстетику. Он мог предоставить знания. Мог даже направлять, оставаясь в тени, получая удовольствие от чистого эксперимента: что получится, если дать примитивному уму инструменты гения?

Но доказательств не было. Ни одной улики. Только идеальная, отполированная до блеска теория в голове у старика. И ещё – тот самый холодный огонёк в глазах, когда он говорил о «вреде экспериментатору». Это была не угроза, а предсказание. Ловецкий считал, что подражатель обречён на провал, на саморазрушение. И, возможно, наблюдал за этим процессом с научным интересом.

Громов спустился вниз и сел в машину. У него теперь было два портрета. Морозов – обиженный, пьяный, вероятный исполнитель. И Ловецкий – холодный, расчётливый, возможный идеолог. Но не хватало третьего. Того, кто связал их вместе. Того, кто нашёл Морозова, принёс ему украденное дело, свёл с профессором. Того, кто видел в этом не месть и не науку, а… что? Шоу? Искусство? Игру?

Его телефон завибрировал. Смс от Семенова: «Продавец опознал. Это не Морозов. Парень лет 25, худой, в чёрном. Говорил о

„возрождении истинного искусства через шок“. Спросил, нет ли графики Алисы.»

Значит, был третий. Молодой. Говоривший об искусстве. «Куратор». Триумвират, который, он предполагал, начинал обретать контуры. Оставалось найти связь. И поторопиться. Потому что «Серия – Правосудие», судя по оставленной записке, только началась. И следующая жертва могла быть уже выбрана.

Глава 5. Триединый монстр

Кабинет начальника Управления по розыску пропавших детей полковника Дунаева был полной противоположностью кабинету Громова на Петровке – просторный, с дорогой мебелью, ковром и портретом министра на стене. Сам Дунаев, крепкий, коротко стриженный мужчина лет пятидесяти, смотрел на Громова не как на подчинённого, а как на досадную помеху. На столе между ними лежало служебное письмо из архива – сухой отчёт о пропаже тома, который Михеев в конце концов решил «зафиксировать».

– Андрей Ильич, объясни мне, – начал Дунаев, откидываясь в кресле. – Твоя работа – дети. Пропавшие дети. А ты носишься по городу как угорелый из-за какой-то украденной папки по делу, которое закрыто несколько лет назад. И теперь ещё этот… участковый. Местные РУВД сами разберутся.

– Полковник, это не просто участковый, – тихо, но твёрдо сказал Громов. – Это сигнал. Первый. По той же схеме, что и дела Воронцова. Только грубее. Это подражатели. И они объявили серию «Правосудие». Значит, будут следующие. И не факт, что они остановятся на милиционерах.

– Ты строишь теории, – отмахнулся Дунаев. – На основании чего? Один пьяный участковый, которого кто-то отравил и над которым поиздевались. Может, это бывшие «клиенты» мстят. Банальная уголовщина.

– Там был манифест, – напомнил Громов. – И метод. Тот самый метод.

– Метод могут скопировать по газетным статьям! – повысил голос Дунаев. – Тебя, Громов, это дело сломало. Я понимаю. Но ты должен двигаться дальше. У тебя своя работа, важная работа. Не лезь не в своё дело. Официального запроса от уголовного розыска нет. Расследованием занимаются они. Ты – нет. Понял?

Громов молча смотрел на полковника. Он понял. Дунаев боялся. Боялся скандала, боялся, что его управление ввяжется в историю, которая испортит всем карьеру. Боялся призрака Таксидермиста, который мог снова вылезти на первые полосы.

– Понял, – наконец сказал он. – Но если будет второй случай?

– Тогда будем смотреть. А пока – займись своим прямыми обязанностями. У тебя же там девочка в Люблино до сих пор не найдена. Вот о чём думать надо.

Громов вышел из кабинета, чувствуя знакомое ощущение стены. Система защищалась. Замыкалась в себе, предпочитая не видеть угрозу, чтобы не брать на себя ответственность. Он вернулся в свой кабинет , уставился на фотографию пропавшей девочки. Дунаев по-своему прав. Её нужно искать. Но и остановить зарождающегося монстра необходимо. Он не мог сидеть сложа руки. Вечером, дома, за ужином, он был рассеянным. Анна заметила это сразу.

– Что-то случилось? – спросила она, убирая со стола тарелку супа, которого он почти не тронул. Саша делал уроки в своей комнате.

– Нашёл первого подражателя, – коротко сказал Громов. – Вернее, его работу.

Анна замерла с тарелкой в руках.

– Расскажи.

Он рассказал. Про участкового Грекова, про грубый шов, про манифест. Анна слушала, не перебивая, её лицо стало сосредоточенным, профессиональным. – «Наша реальность – грязь», – повторила она. – Это интересно. У Антона была утопия чистой формы. У этого… у этого нет утопии. Есть только констатация уродства и желание его законсервировать, выставить напоказ. Это более социально, более зло. И более опасно, потому что это может найти отклик у многих.

– У меня есть подозрения, кто может стоять за этим, – признался Громов. Он рассказал про Морозова и про профессора Ловецкого. Анна внимательно выслушала.

– Ловецкий… – она задумалась. – Я слышала это имя. Он публиковал статьи в узких научных журналах ещё в восьмидесятых. «Морфологические параллели в построении хитинового покрова насекомых и социальных иерархий». Что-то в этом роде. Он рассматривал социум как биологическую систему. Для него люди, наверное, действительно просто вид насекомых.

– А Морозов?

– Морозов – инструмент. Озлобленный, обделённый, с доступом к информации и, возможно, к некоторым ресурсам. Но ему нужен был бы толчок. Идея. Кто-то должен был принести ему эту идею, завернув в красивую обёртку «восстановления справедливости» или «продолжения дела гения».

– Третий, – кивнул Громов. – Молодой. Говорит об искусстве. Продавец в букинистическом описал его.

– «Куратор», – тихо сказала Анна. – Так они себя, наверное, и называют. Исполнитель, Идеолог, Куратор. Триединый монстр. Громову вдруг стало не по себе от точности её формулировок.

– Как их найти? Они наверняка осторожны.

– Они совершили ошибку, – сказала Анна. – Начали диалог. Оставили манифест. И теперь ждут реакции. Не только от системы. От тебя, Андрей. Ты – главный оппонент их «Мастера». Тебе они и адресовали своё «он ошибался». Они хотят, чтобы ты увидел. Чтобы ты признал их правоту. Или вступил с ними в спор.

– Значит, нужно дать им реакцию, – понял Громов. – Но какую?

– Покажи, что ты их видишь. Но не так, как они хотят. Не как судью или зрителя. Как охотника. Сделай что-то, что выбьет их из колеи. Нарушь их сценарий. В этот момент из комнаты вышел Саша. Он уже был в пижаме, с учебником по физике в руках.

– Пап, можно тебя спросить?

– Конечно, сын. – Ты опять ловишь того… Таксидермиста? Громов и Анна переглянулись.

– Не его, – честно сказал Громов. – Но тех, кто пытается быть на него похожим.

– Они опасны?

– Опасны. Но я их найду.

Саша кивнул, его лицо было серьёзным. – Они могут… они могут попробовать сделать что-то с тобой? Или… со мной? Потому что ты их ловишь?

Вопрос повис в воздухе, острый и страшный в своей детской прямоте. Анна сделала шаг вперёд, но Громов остановил её взглядом.

– Они могут попробовать, – так же честно ответил он. – Но этого не случится. Потому что теперь я знаю, как они мыслят. И буду готов. И ты, – он посмотрел сыну прямо в глаза, – ты должен быть осторожнее. Не ходи один в тёмное время. Всегда сообщай, где ты. Договорились?

– Договорились, – Саша кивнул, и в его глазах читалась не детская трусость, а решимость взрослого человека, который понимает правила игры.

После того как мальчик ушёл спать, Громов сказал Анне:

– Он прав. Они могут ударить по нему. Чтобы добраться до меня. Чтобы создать «высший символ» – сын охотника, превращённый в экспонат.

– Мы его защитим, – твёрдо сказала Анна.

– Но лучшая защита – найти их первыми.