Глава 2. Отпечаток

Архив встретил Громова всё той же гробовой тишиной, но теперь она казалась ему обманчивой, притворной, как тишина в засаде. Полковник Михеев, окончательно посеревший от беспокойства, ворчливо провёл его вглубь хранилища, к тому самому стеллажу. Молодая лейтенант Сомова стояла рядом, вытянувшись по струнке, её лицо было бледным, глаза – испуганно-виноватыми.

– Вот, – Михеев ткнул пальцем в пустой прямоугольник на полке, резко контрастирующий с толстым слоем пыли вокруг. – Тут был. Исчез.

Громов не ответил. Он присел на корточки, достав из кармана небольшой, но мощный фонарик, который всегда носил с собой. Луч света скользнул по темно-серому линолеуму под стеллажом, по металлическим ножкам полок. Пыль здесь лежала ровным, нетронутым вековым саваном. Аккуратно вынули и унесли в руках или в сумке.

Он встал и направил луч на саму полку, на место, где лежала папка. Пыль здесь была сметена, но кое-где, в углублениях и царапинах старого дерева, остались её следы. И на одном таком участке, почти у самого края, луч выхватил нечто. Не просто нарушение слоя. Отпечаток. Чёткий, прямоугольный, размером примерно с небольшую книгу или толстый блокнот. Что-то лежало поверх папки, а потом было убрано. Громов наклонился ближе. Внутри прямоугольника пыли оказалось меньше, она была как бы «вмята». Значит, предмет был тяжёлым. Он снял перчатку и осторожно провёл пальцем по контуру отпечатка. По краю чувствовалась лёгкая, липкая плёнка. Остаток скотча? Или клея? Что-то было приклеено к обложке тома.

– Что там? – прошептал Михеев.

– След, – коротко бросил Громов. – Кто-то прикрепил к папке что-то тяжёлое. Потом снял и унёс вместе с делом. – Он повернулся к Сомовой. – Вы первой обнаружили пропажу. Осматривали это место до того, как позвали начальника?

– Я… я только убедилась, что папки нет, и сразу побежала к полковнику, – запинаясь, сказала девушка.

– Ничего не трогали? Не опирались на полку?

– Нет! Клянусь!

Громов кивнул. Он верил ей. Испуг в её глазах был настоящим. Он снова посмотрел на отпечаток. Что это могло быть? Металлическая пластина? Планшет? Книга в твёрдом переплёте? И зачем крепить что-то к делу? Чтобы не забыть, какой именно том брать? Или это был своеобразный «экслибрис» – знак того, кто теперь считал дело своей собственностью?

– Нужно опросить всех, у кого был доступ, – сказал Михеев, но в его голосе не слышалось уверенности. Это означало бы официальное расследование, шум, проверки.

– Пока не нужно, – возразил Громов. – Дайте мне список. И журнал посещений архива за последний месяц. Неофициально.

Пока Михеев копался в своих бумагах, Громов отошёл в сторону и достал телефон. Он набрал номер, который знал наизусть, хотя и не звонил по нему больше полугода.

– Семенов.

– Капитан, это Громов.

– Товарищ майор? – в голосе бывшего подчинённого послышались и удивление, и неподдельная радость. – Что случилось?

– Встречаемся через час. У тебя на районе. Тихое кафе. Есть работа. Старая работа.

– Понял. Буду ждать.

Громов положил трубку. Семенов сейчас служил в отделе по борьбе с экономическими преступлениями, но был одним из немногих, кто прошёл через ад дела Воронцова от начала до конца. Он знал детали. И, что важно, ему можно было доверять.

Час спустя они сидели в заведении, больше похожем на столовую, где главными клиентами были таксисты и мелкие клерки. Семенов постарел, обрюзг немного от бумажной работы, но глаза остались теми же – умными и верными.

– Итак, товарищ майор, что за старое дело беспокоит? – спросил он, отпивая компот из сухофруктов.

– Из архива пропал том по делу «Таксидермиста». Четвёртый. С эскизами, записками.

Семенов замер со стаканом у губ, потом медленно поставил его на стол.

– Украли?

– Похоже на то. И не просто украли. Кто-то оставил след. Буквально. – Громов коротко описал отпечаток в пыли.

– Зачем? – Семенов нахмурился. – Продать журналистам? Коллекционерам?

– Может быть. Но мне кажется, цель иная. Кто-то изучает. Впитывает. Для кого-то это… учебное пособие.

Семенов побледнел.

– Подражатель?

– Пока рано говорить. Но первый звонок. – Громов отпил свой чай, он был холодным и горьким. – Мне нужна твоя помощь, Семенов. Неофициально. У тебя остались связи в уголовном розыске? Можешь мягко прощупать почву? Узнать, не было ли в последнее время странных разговоров, интереса к тому делу? Особенно среди тех, кто по нему работал.

Семенов кивнул, лицо его стало серьёзным, деловым.

– Будет сделано. Среди наших… в общем, некоторые до сих пор считают, что Воронцов был каким-то… не знаю, гением, которого не поняли. Особенно те, кто в своё время провалил расследование по ложным следам. Чувствуют себя униженными. Могут идеализировать.

– Именно этого я и боюсь, – мрачно сказал Громов. – Унижение – мощный мотив. Смешанное с восхищением тем, кто оказался умнее системы… это гремучая смесь. Найди мне таких. Особенно обращай внимание на Морозова.

– Старший лейтенант Морозов? Тот, что вёл ту секту?

– Да. Он тогда сильно пострадал от моего разгрома его версии. Ушёл в тень, но обиду, я уверен, затаил. Проверь, что с ним, где он сейчас.

Они договорились о следующей встрече. Выйдя на улицу, Громов почувствовал знакомое, давно забытое чувство – вкус охоты. Но на этот раз он не знал, за кем охотится. За призраком? За тенью идеи, ускользающей из-под стеклянного колпака прошлого? Он посмотрел на серое, низкое небо Москвы. Где-то там, в этом каменном муравейнике, кто-то листал страницы дела, впитывая ядовитую философию Таксидермиста. И этот кто-то, возможно, уже выбирал первую жертву. Или уже выбрал. Оставалось только ждать, когда тень проявится в реальности. И Громов знал – ждать оставалось недолго.

Глава 3. Первая реплика

Дождь начался под утро, мелкий, назойливый, превращающий городскую грязь в холодную, серую жижу. Именно в такую погоду, когда люди спешат, уткнувшись в воротники, не глядя по сторонам, тело и обнаружили. Не в центре, не в знаковом месте. В спальном районе, у подъезда панельной девятиэтажки на улице академика Пилюгина. Обычный двор, скамейка, облезлая, покрашенная когда-то зелёной краской. На ней сидел мужчина. Первым его увидел пенсионер, выводивший на утренний моцион своего старого шпица. Собака заскулила и уткнулась мордой в ноги хозяина. Он подошёл ближе, крикнул: «Мужчина, вы чего? Спите?» Ответа не последовало. Фигура сидела неестественно прямо, в расстёгнутом милицейском плаще ещё старого, советского образца. На голове – форменная фуражка, надвинутая на лоб. Руки лежали на коленях. В одной был зажат пустой, смятый бумажник. Из кармана плаща торчала бутылка дешёвого портвейна «Агдам» на треть пустая. Типичная картина отсыпающегося после загула участкового. Такое в этих дворах видели не раз. Но что-то насторожило пенсионера. Неподвижность была слишком абсолютной. И лицо… Он подошёл вплотную, сквозь морось разглядел синеватый оттенок кожи, открытые, остекленевшие глаза, уставленные в пространство перед собой с выражением тупого, застывшего удивления. А ещё – запах. Не перегара. Резкий, химический, сладковатый. Пахло, как в поликлинике. Старик, перекрестившись, побежал к телефонной будке. Через сорок минут Громов, мокрый до нитки, стоял в этом самом дворе, за оцеплением из милицейских машин. Место уже облепили оперативники из местного РУВД, судмедэксперт, понятые. Но вызвали и его. Неофициально. Потому что начальник местного угрозыска, капитан второй категории, видевший когда-то фотографии с дел Воронцова, почуял неладное.

– Андрей Ильич, взгляните, – мрачно сказал он, отводя Громова в сторону. – Похоже? Громов подошёл к скамейке. Посмотрел не на тело – на сцену. На композицию. «Пьяный участковый на скамейке». Клише. Штамп. Но выполненный с чудовищной, издевательской внимательностью. Плащ был старый, но чистый, пуговицы надраены. Фуражка сидела идеально ровно. Поза – не развалившегося в пьяном ступоре человека, а парадная, почти как у часового. И выражение лица… не страдание алкоголика, а именно удивление. Как будто человек увидел нечто настолько невероятное, что застыл с этим выражением навеки. – Он наш, местный, – пояснил капитан. – Участковый Иван Петрович Греков. Любил выпить, да. Вчера вечером ушёл с дежурства, домой не вернулся. Жена думала – загулял.

– Вскрывали? – спросил Громов, уже зная ответ.

– Предварительно. Смерть – асфиксия. Но не от рвотных масс. Что-то вроде паралича дыхательной мускулатуры. И… – капитан понизил голос, – его набили. Как чучело. Кто-то вынул всё нутро и набил каким-то… составом. Не опилками. Чем-то плотным, упругим…

Слова падали, как ледяные иглы. Метод. Узнаваемый метод. Но исполнение… Громов наклонился, всматриваясь в детали. Шов. Он был. Но не тот, ювелирный, почти невидимый шов Антона. Этот был грубее, выполненным явно менее умелой рукой, хотя и старательно. Видны стежки. Кожа вокруг шва была слегка растянута, деформирована – признак неидеальной натяжки. Это была не работа Мастера. Это была копия. Усердная, но неумелая. Пародия. И тут его взгляд упал на бумажник в руке покойного. Он был раскрыт. И внутри, вместо денег или документов, лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Громов, надев перчатку, аккуратно извлёк его. Обычный лист в клетку из школьной тетради. На нём было напечатано тем самым дребезжащим шрифтом, который он уже видел когда-то: «Приговор № 1. Подсудимый: Греков И. П., участковый. Преступление: бездействие. Попрание доверия. Пьянство при исполнении (улица Академика Пилюгина, 12, кража со взломом, 1999 г., дело не раскрыто). Приговор: Вечное несение службы. На посту. СЕРИЯ – ПРАВОСУДИЕ.

П.С. Мастер ошибался. Искусство не должно быть оторвано от реальности. Наша реальность – грязь. Её и будем консервировать.»

Громов перечитал текст несколько раз. «Мастер ошибался». Прямой вызов. Отрицание эстетики Воронцова. «Наша реальность – грязь». Это был другой манифест. Более злой, более циничный, лишённый того болезненного, но всё же стремления к вечной красоте. Это была месть. Месть системе, конкретным людям, поданная под соусом «высшей справедливости».

– Капитан, – сказал Громов, поворачиваясь к начальнику угрозыска. – Это он. Вернее, они. Но не оригинал. Подражатели. И они только начали. «Серия – Правосудие». Значит, будут следующие. Он отдал листок экспертам и отошёл в сторону, под навес подъезда, пытаясь осмыслить. Пропажа тома из архива. Первая работа. Грубая, но уже несущая в себе идею. Они учатся. Они используют материалы дела как учебник. И их первый «приговор» вынесен не богачу, не интеллигенту, а своему же, мелкому служаке системы. Это был знак. Послание. Не обществу. Внутреннее послание системе: «Мы видим вашу гниль. И мы вам её предъявим. В буквальном смысле». У Громова зазвонил телефон. Семенов.

– Андрей Ильич, я кое-что выяснил. Насчёт Морозова. Он полгода назад уволился по собственному. Неофициально – его выперли. За пьянку и служебное несоответствие. Говорят, запил конкретно после провала с той сектой. Обижен на всех, особенно… особенно на вас.

– Где он сейчас?

– Пока не установил. Съехал с квартиры, прописан у какой-то тётки в Подмосковье. Но, Андрей Ильич, есть ещё кое-что. Пару месяцев назад в букинистическом на Арбате продавали книгу. Тот альбом графики. Алисы. «Энтомология тишины». И её купил, по описанию продавца, странный тип. Молодой, но с больными глазами. И он спрашивал… , нет ли ещё чего-нибудь о Таксидермисте.