– А ты себя не жалеешь, – сказал Климову через плечо молодой курчавый парень с крупным носом и пухлыми губами, за которым шел Климов.

– Так получилось, – невпопад ответил Климов.

– Приду на место – упьюсь. Пиво у меня там под кроватью уже кричит, небось.

Шедший впереди курчавого широкий и крепкий, словно мореный дуб, мужик поддержал:

– Присоединяюсь!

И дальше по цепочке, будто кто-то дал отмашку, понеслось:

– Вот да!

– Конечно!

– С вами!

Ожили рабочие на мгновение, но ожили в предвкушении грядущего.

Комната отдыха по числу кроватей была рассчитана как раз на одну бригаду. Климов подождал, пока все займут свои места, и когда одна койка осталась не занята, понял, что это и есть его место.

Климов рухнул на койку, закрыл глаза и только провалился в темный, бессмысленный и пустой сон, тут же заорала сирена, таким же, как в цехе, истеричным голосом. Климов сел на кровати, вся его бригада поднималась со своих мест и обреченно текла в раздевалку. Он не мог поверить, что кончилось отведенное для сна время, но несмотря на то, что казалось не спал и минуты, чувствовал себя немного отдохнувшим. Все тело болело, крутило, ломило, Климов поспешил за остальными и уже через несколько минут шел навстречу тем, кто менял его недавно. Отходы валились из труб, гора увеличивалась, и Климов, памятуя о прежнем своем решении, что будет работать в два раза усерднее, наступал в нетерпении впереди идущему на пятки.

Климов бросился на гору отходов с твердым намерением одержать победу, победа в его представлении выглядела как освобожденный от отходов пол цеха, а поступающий из труб мусор должен сразу попадать на лопаты и отправляться в емкости с химией. И поначалу Климову казалось, что такое вполне возможно, гора вроде понемногу начинала уменьшаться, но как только он это заметил, словно назло ему, отходы из труб повалились с большей скоростью, сводя на нет все его усилия. Климов бился до конца смены, и после душевой и очередного бестолкового сна опять принялся сражаться с отходами. В следующую смену он намеревался остаться в сменяющей бригаде, но его чуть ли не насильно отправили в раздевалку.

Климов уже не помнил, сколько времени он находится в переработке. Казалось, что никогда ничего и не было кроме этого места. Лифт, больницу, свое столкновение с охраной он теперь помнил совсем смутно и вполне мог решить, что все это ему приснилось. Отупение этой работой, этой бесконечной борьбой незнамо с чем растворило Климова в себе. Ничего он теперь не желал, ни на что не надеялся, ничего не хотел знать. Он уже не сражался с горой мусора, не осталось в его голове места никаким стремлениям и желаниям, кроме как дождаться конца смены и рухнуть на кровать. Нельзя сказать, что Климов страдал, может, только немного физически, но в остальном ничем не мучился. Он будто смотрел все это время на себя со стороны, словно есть какое-то отдельное от Климова тело Климова, и для того, чтобы осознать свое положение, ему было необходимо вернуться в это тело, но для этого не находилось достаточных причин. И Климов день за днем махал лопатой, уже даже не думая ни об отходах, ни о ядовитой химии, ни о чем вообще. Пустота и тупость – вот единственное, из чего теперь был слеплен Климов.

Если в первые дни Климов еще находил для себя какие-то смыслы, хоть как-то представлял устройство цеха переработки, что и от чего происходит, и оттого старался работать усерднее, спустя еще несколько смен он уже и не думал, что цех – это только часть здания. Ничего кроме переработки не могло существовать, так теперь казалось Климову. Он не задумывался, откуда вообще берутся отходы, почему они валятся именно сюда и зачем их вообще убирать и растворять в химии. Он представлял себе, что такова его жизнь и таковой она всегда будет. Неважно, что, зачем и почему. Важно только вовремя выйти на смену и махать лопатой, больше ничего не нужно, и нет у этого никакой цели. Он даже радовался такому обстоятельству. Радовался, что так все на самом деле просто, и не о чем больше думать, не о чем тревожиться – все решено и предрешено. В этом же состоянии находились и все рабочие цеха. Невозможно было представить, что может произойти событие, способное разбудить всех этих людей. Впервые Климову показалось, будто он понял, что значит это непонятное доселе слово – необходимость.

Под конец одной из смен, когда Климов уже с нетерпением ждал сирены, означающей окончание рабочего дня, бригадир тронул его за плечо, и когда Климов перестал махать лопатой, сказал:

– Дело есть ответственное.

– А я ответственный? – спросил Климов.

– Ты – да, – ответил бригадир и жестом приказал следовать за ним.

Идти пришлось долго, впервые Климов пересек весь цех переработки полностью и оказался в секторе, где на стене была выведена огромная цифра – ноль. О нулевом цехе Климов никогда не слышал и сразу заметил, что здесь нет труб, из которых должен поступать мусор. Бочки с химией и другие емкости точно так же, как и везде, были на месте, и гора отходов, как сначала подумал Климов, тоже есть, но когда он подошел ближе и присмотрелся, ему стало нехорошо. Он понял, откуда этот необычный запах, от которого не спасал респиратор, отличный от запаха в других зонах, к которому он уже настолько привык, что не замечал, – в гору были свалены человеческие трупы. Рабочие растаскивали трупы по бочкам с химией, и происходило ровно то же, что и с остальными отходами, с тем только отличием, что после каждого растворенного трупа из бочки сливали литр жидкости в емкость – хрупкий с виду зеркальный шар, закупоривали, подписывали, добавляли литр свежей химии в бочку – и так раз за разом.

Все здесь делалось куда медленнее, чем привык Климов, ему даже показалось, что в движениях рабочих чувствуется торжественность и упорядоченность: ничего лишнего, ни намека на суету, движения плавные, аккуратные, выверенные.

Климов засмотрелся на могучего огромного рабочего. Тот, голый по пояс, богатырскими ручищами, данными ему, чтобы гнуть, рвать и потрясать, аккуратно, бережно складывал в ячейки деревянных ящиков литровые емкости – зеркальные шары, на вид такие хрупкие, что было совершенно непонятно, почему такую тонкую работу доверили этой махине. Но тот справлялся, хоть и казалось, как только он брал в руки очередной зеркальный шар, что тот неминуемо лопнет в этих ручищах, словно перепелиное яйцо под гидравлическим прессом. Единственное, что нарушало стройность и размеренность всего процесса, – поступление новых трупов. Каждый раз, когда тело оказывалось в бочке, в стене, ровно в середине огромного ноля, открывался люк, и оттуда вываливался новый труп. Его кидали в общую кучу, и только в этот момент работа выглядела так же, как и в других цехах. Никакого пиетета, тем более торжественности – все быстро, четко и буднично. И эта будничность – обыкновенность больше всего поражала Климова. То, что он видел, сейчас казалось ему настолько важным, настолько всеобъемлющим и всеохватывающим, что будничность и обыкновенность не имели здесь право на существование. Здесь, перед глазами Климова, совершалось важнейшее – торжество смерти над жизнью, но не победа смерти над ней, а только признание того, что смерть и есть самое важное, что может произойти в жизни человека. Он не мог представить себя на месте этих рабочих, не мог поверить, что, если его сюда привели и ему суждено к ним присоединиться, вскоре он станет таким же слепым, как они, таким же будничным, когда станет закидываться новый труп в общую кучу, и таким же торжественным, когда будет растворять мертвое мясо, а затем наполнять бывшими людьми зеркальные шары. Должно быть что-то другое, думал Климов, не такое нелепое, не такое искусственное, должно быть что-то настоящее, какое-то такое чувство, которое должно испытывать в такой момент и так себя вести, чтобы не было места ни будничности, ни торжественности. Климову казалось, что вот-вот он почувствует, еще мгновение, и чувство это будет им осознано и останется с ним навсегда, но оно ускользало, словно он пытался прикоснуться к миражу, к отражению, к сновидению. Из раздумий его вывел голос провожатого:

– Пойдем.

– Куда? – спросил Климов.

Он уже был уверен, что его оставят работать в нулевом цехе, но оказалось, что привели его только для какого-то одного дела.

– Сюда.

Бригадир подвел его к одной из бочек с химией. Климов увидел сидящего на полу старика, прижавшегося спиной к бочке, респиратор, очки и каска валялись рядом. Он тяжело, но с жадностью вдыхал отравленный воздух.

– В бочку его, когда дышать перестанет, – сказал бригадир Климову и положил на пол рядом со стариком зеркальный шар, подписанный черным маркером.

Климов сел на корточки перед стариком. Тот смотрел на него мутными, словно у дохлой и подпортившейся рыбы, глазами и улыбался. От этой улыбки, больше похожей на трещину в высохшей под палящем солнцем земле, Климов и сам улыбнулся, будто старик что-то сообщал ему, что-то связанное с тем так и не осознанным чувством, перед которым все Климову показалось ненужным и неважным еще несколько минут назад.

– Еще немного, – еле слышно прохрустел пересохшим голосом старик.

Климов глянул на бригадира.

– Почему я?

– Они здесь сами себя не хоронят, – ответил тот.

Впервые Климов уловил в голосе бригадира что-то человеческое и сразу понял, что нотки эти в голосе появились ровно от того же неуловимого чувства, которое так и не было осознано Климовым.

– А я не они? – спросил он бригадира.

– Скорее, они не ты, – ответил тот.

Бригадир потрогал носком ботинка ступню старика и поспешил в сторону девятой зоны, откуда они пришли с Климовым.

– Ты возьми шарик, возьми, как тебя? – старик шарил рукой возле себя.

– Климов.

– Шарик! Климов.

Климов взял зеркальный шар в руки.

– Что там написано? – спросил старик.

– Ничего не написано.

– Так и написано?

Климов не нашел, что ответить.

– Сотри и напиши – Филатов. Филатов – я.

– Есть маркер? – спросил Климов.

– Маркер? Откуда у меня маркер!

– И у меня нет.

Климов вскочил, стал хлопать себя по карманам спецовки в поисках маркера, хотя и знал, что нет ничего в карманах.

– Нету, – отчаялся Климов.

Филатов не отвечал. Филатов умер, и улыбка-трещина так и застыла на его лице.

Климов думал, что не справится один с телом Филатова, но труп оказался настолько легким, что он без труда взял его на руки и аккуратно опустил в бочку с химией. Климов закрепил на бочке крышку, сел тут же на пол, как недавно еще сидел Филатов, и взял в руки зеркальный шар. Он смотрел на свое искаженное отражение, крутил шар и так и сяк, но отражение оставалось неясным. Климов никогда не думал о том, как он выглядит, и не представлялось случая выяснить это. Он пытался разглядеть себя в отражении, но видел только неясные тени, расплывающиеся по поверхности шара. Себя найти в отражении он так и не смог. «Как же я выгляжу? – спрашивал себя Климов, – сколько мне лет? Что это вообще такое, вот это я, у которого даже отражения нет? Этот Филатов здесь, наверное, всю жизнь отработал, а остался от него только этот зеркальный шар, да еще неподписанный. Не повезло Филатову, что здесь оказался я. Без маркера. Но ему уже без разницы, и мне будет без разницы, всем будет без разницы, мы же тут в этих секторах среди отходов и бочек даже в шарах толком не отражаемся».

Климов прикинул, что времени прошло достаточно, и Филатов должен был уже раствориться. Он не сразу разобрался, как открыть шар, получилось случайно – он держал шар обеими руками и машинально крутанул в разные стороны, и тот открылся по резьбе. Климов подставил одну половину шара под кран в бочке и аккуратно повернул вентиль. Он наполнил половину шара вонючей жижей, закрыл кран, закрыл шар и снова уставился на свое отражение. Он так долго смотрел, что в какой-то момент ему стало казаться, что отражение становится достоверным. Но как только Климов фокусировался на этой мысли, только он приближался к тому, чтобы понять, как выглядит его лицо – отражение снова искажалось до неузнаваемости. Непонятно почему, Климов уверился, что сейчас нет ничего важнее, чем узнать, как он выглядит, будто от этого зависела его жизнь, будто только так он и станет по-настоящему живым – когда проявится в отражении, тогда проявится и в реальности, и он злился оттого, что ничего не выходило. Климов в ярости запустил шар в стену, и растворенный Филатов брызнул во все стороны вместе с блестящими осколками.

Климов сорвал респиратор и крикнул, что было сил:

– По какому адресу это здание?

На мгновение Климову показалось, что воцарилась полная тишина, словно все разом замерло от его крика, но тут же снова зашумело, загремело, зажужжало.

Вместе с криком из Климова вышла вся накопившаяся усталость, что не давала ему ясно мыслить. Он будто проснулся и только теперь понял, насколько нелепым и дурным было сновидение, которое он принимал за реальность. «Я что, действительно собирался здесь оставаться до конца?» – думал Климов. Он расхохотался. Как Филатов собирался! Чтобы меня в шар и даже не подписали, потому что маркера под рукой не окажется! Он вспомнил, как усердно трудился, насколько важным это ему казалось и не мог поверить, что все было на самом деле. Морок рассеялся. Климов рванул в свой девятый сектор. Пробегая мимо рабочих, он орал во всю глотку: «По какому адресу это здание?» – и от него шарахались в стороны, словно в этом вопросе было что-то такое, что угрожает не только тому, кто его задает, но и тем, кто его слышит.

Климов добежал до двери, в которую вошел когда-то, как теперь казалось, настолько давно, что прошла целая жизнь. Он окинул взглядом цех переработки, набрал полные легкие отравленного воздуха и уже собирался крикнуть во всю мощь, чтобы его вопрос услышали все, но в этот момент кто-то ловко зажал ему рот рукой. Климов дернулся, сбил руку, перед ним стоял бригадир. Климов уже собирался драться, но тот только протянул ему черный пластиковый мешок и спокойно сказал:

– Завтра в кабинет начальника смены. Свободен.

Климов открыл было рот, чтобы возразить, но происходящее не поддавалось его разумению, и он не нашел подходящих слов. Бригадир потерял к нему всякий интерес и ушел. Климов неуверенно потянул на себя дверь, та поддалась. Он не мог поверить, что дверь так и оставалась не заперта. И только когда Климов сделал шаг и оказался на первом этаже, где тут же чуть не ослеп с непривычки от яркого освещения, он понял, что его никто не держал, что он волен был уйти, когда угодно, но не делал этого.