Ill

От ворвавшихся в кабину лифта человеческих запахов, сдобренных духами и дезодорантами, суетливой разноголосицы и разнообразия человеческих лиц у Климова закружилась голова. Он встал с пола, поднял воротник халата, стараясь выглядеть невозмутимо и естественно, чтобы не привлекать внимания, но это оказалось лишним. Никто на Климова даже не взглянул. Девица с короткой мальчишеской стрижкой в безразмерной, но короткой, едва доходящей до пупка кофте и в очках с массивной черной оправой, отчего смахивала на аквалангиста в обкусанном акулой снаряжении, болтала по видеосвязи и одновременно набирала какой-то текст, бойко клацая ногтями по дисплею смартфона. Двое парней стояли сразу за ней. Не старше двадцати пяти лет, оба с картонными стаканами кофе в руках: один в черной толстовке с розовым капюшоном, накинутым на голову, на правой щеке татуировка – надпись "Candy Soldier" и треснутое сердце, другой – в синей рубашке в желтую клетку, выкрашенными в синий волосами и пирсингом в носу, казались Климову совершенно одинаковыми не по форме, но по содержанию. Невозможно сказать, почему Климову так казалось, они были похожи друг на друга так же, как похожи друг на друга старики, в какие бы одежды ни вырядились. Но если стариков обобщает старость, этих двоих обобщала не молодость, а стремление быть непохожими. Справа и слева от парней стояли мужчины и тоже мало чем отличались друг от друга: оба в классических костюмах, один в сером, другой в черном, оба в белых рубашках, один в галстуке, другой без. Тот, что в сером, – держал на весу одной рукой ноутбук и водил пальцем по тачпаду, тот, что в черном, – уставился в потолок и выстукивал носком ботинка замысловатый ритм.

Лифт никак не мог тронуться с места. Сначала в щель между уже почти закрывшимися дверями сунул руку какой-то военный в камуфляже и балаклаве. Когда он вошел в кабину – мощный, суровый, опасный – остальные потеснились, освобождая ему место. Он, в свою очередь, будто стесняясь этой своей брутальности, встал по струнке, стараясь занимать как можно меньше пространства. Никаких знаков отличия на камуфляже не было, только шеврон на рукаве – череп в шляпе-цилиндре и надписи по кругу: «Пока все хорошо, ну и что из этого?» – над черепом и «В мирное время оно ржавеет» – под черепом. Следом за ним еще кто-то не дал дверям закрыться, и еще, и еще. Климов, прижатый к стене, уже не мог разглядеть остальных пассажиров. Все, за исключением мужчин в костюмах и военного, что-то говорили. Кто по телефону, кто друг с другом. В лифте стоял гул, в котором можно было различить только голос девицы в очках:

– Ну, я даже не знаю, ну, такое. В смысле, ты не знаешь? В смысле, пораньше уйдешь? В смысле, может, совсем не пойдешь? В смысле, хватит? В смысле, перезвони? – засыпала она вопросами собеседника по видеосвязи. В кабину вошло еще человека три, и двери наконец закрылись.

Климову стало интересно, что там на одиннадцатом этаже, откуда набилась в кабину эта разношерстная публика. Лифт останавливался на каждом этаже, и на каждом кто-то выходил, но внутрь не зашел ни один новый пассажир. До первого доехал только военный, и Климов вышел вслед за ним. Он не собирался в очередной раз пытаться что-то узнать у охраны или прорываться к выходу через турникеты, ему было интересно, куда пойдет человек в камуфляже. Если пойдет к выходу, размышлял Климов, посмотрю, что будет на посту охраны, станут ли спрашивать пропуск, или он пройдет безо всякого пропуска. Мало ли какое положение занимают военные в этом здании. Но тот сразу свернул направо, Климов поспешил за ним. Охранники у турникетов заметили Климова, но никак не отреагировали. Климов решил, что либо по первому этажу можно свободно перемещаться, либо они подумали, что он не один, а с военным. Через несколько шагов тот остановился у стеклянной прозрачной шахты другого лифта. Шахта вела только вниз, вместо кнопки вызова Климов разглядел замочную скважину. Военный сунул ключ в замок, повернул и вытащил обратно. Двери открылись, он вошел в кабину, Климов тоже собирался было за ним, но военный поднял указательный палец и покачал из стороны в сторону, достал из нагрудного кармана визитку, протянул Климову. Кабина ушла вниз. Климов повертел черную визитку с таким же черепом в цилиндре, как на шевроне у военного, и номером телефона на обратной стороне, и убрал в карман.

Климов огляделся. Увлеченный военным, он не обратил внимания, где находится, и только сейчас услышал гул, какой бывает только в очень большом помещении, когда все возможные звуки смешиваются, и кажется, будто это не множество отдельных звуков, а единый шум, похожий на лесной в ветреную погоду. Здесь, на первом этаже расположились бесконечные магазины с открытыми витринами, кафе, бары и рестораны быстрого питания, оформленные в едином минималистическом стиле. Устроено что-то наподобие зала ожидания со стульями, креслами, даже диванами, длинные столы-стойки и высокие стулья под них. Все это пространство пустовало, за исключением нескольких столов, где, похоже, велись какие-то переговоры, и нескольких рядов в зале ожидания. Зато у ресторанов быстрого питания и магазинов не протолкнуться. На все это монструозное помещение организован только один вход и выход – тот самый, куда безуспешно пытался прорваться Климов через охрану. Вместо окон здесь красовались рекламные дисплеи и щиты. На одном из дисплеев, самом большом, крутился рекламный ролик: «Только сегодня, только в тридцатке – стендап-комик номер один Юрий Гюнтер».

Климов пошел вдоль витрин, судорожно проглотил слюну, проходя мимо одного из ресторанов быстрого питания, и остановился у едва заметной металлической двери, выкрашенной в тот же цвет, что и стена. Климов потянул за ручку, дверь поддалась. Он посмотрел по сторонам, проверяя, не следит ли кто за ним и, убедившись, что никому не интересен, вошел внутрь.

Шум здесь стоял невообразимый: скрежетало, пищало, молотило, гремело – и все это в облаке то ли пыли, то ли какого-то испарения, пропитанном запахом машинного масла, вонью нечистот и едкой химии. Освещалось помещение мощными прожекторами под потолком, но свет едва мог пробиться сквозь густую взвесь.

– Где спецовка?! Где респиратор?! Где очки? – рявкнул кто-то над самым ухом. Голос звучал так, будто у говорившего на голову было надето ведро или вещал он со дна колодца.

Климов засуетился и зачем-то потрогал лицо, будто проверяя, есть ли действительно на нем респиратор.

– Я… я не знаю, – единственное, что смог ответить Климов.

Он обернулся в ту сторону, откуда на него наорали, но там уже никого не было. Климов закашлялся. Он пытался вдохнуть полной грудью, но легкие не принимали отравленный воздух, Климов стал пятиться обратно к двери.

Кто-то схватил Климова за руку и поволок за собой. Дышать становилось все тяжелее, резь в глазах не позволяла рассмотреть что-либо.

Шум стих, Климов наконец смог нормально вдохнуть. Кто-то сунул ему в руки пластиковую бутылку.

– Промой глаза, – услышал Климов.

Так он и сделал. Стало немного легче, через минуту Климов смог оглядеться.

Помещение походило на раздевалку. Он взглянул на человека, что привел его сюда, и понял, почему у него был такой голос – тот был в черном противогазе, который не снял и здесь.

– Чего шатаемся в рабочее время? – спросил человек в противогазе.

– Я здесь не работаю.

– Конечно, ага, зачем тогда сюда вошел?

– Дверь открыта.

– Что за чушь? Какая дверь?

Климов не знал, что на это ответить.

– Переодевайся и в цех!

Климов чувствовал себя неважно. Он надышался отравленных паров и туго соображал, никаких сил объяснять что-то или сопротивляться у него не было. Он только послушно кивнул, рассчитывая, что объяснится, когда придет в себя, а сейчас планировал пока отсидеться здесь, когда этот, в противогазе, уйдет. Но тот не собирался оставлять Климова в покое и был решительно настроен отправить его в цех.

– Фамилия?

– Климов.

– Я жду, Климов, – он показал пальцем на стоявшие вдоль стен узкие железные шкафчики. – Выбирай любой, где нет фамилии на дверце.

Климов нашел такой. Внутри висела спецовка, на полке лежал респиратор, перчатки, оранжевая пластиковая каска и защитные очки на резинке. Тут же Климов обнаружил высокие ботинки на шнуровке.

Бригадир достал из кармана спецовки маркер и протянул Климову.

– Подпиши шкафчик.

Климов послушно вытянул из информационного кармана на дверце разлинованную карточку, написал свою фамилию и сунул обратно.

– Пять минут времени на все про все, – бригадир убрал маркер обратно в карман и скрылся за дверью.

Климов снял с себя больничное и, пока облачался в спецовку, все пытался понять, почему он сейчас так запросто подчиняется. Ничего не изменилось в сознании Климова. Не появилось новых установок, он не боялся бригадира, что-то другое смиряло его с реальностью. Он решил, что испытывает примерно то же самое, что тот ребенок в коридоре больницы, когда мать поставила его перед выбором. «Должна же как-то моя жизнь здесь уже начаться, хоть с чего-нибудь», – думал Климов. За больницу зацепиться не получилось, все естество Климова сопротивлялось самой концепции того заведения. Здесь же, как ему сейчас виделось, было что-то живое. Там, в палате Постовалова, он чувствовал себя будто заживо погребенным, здесь же хоть какое-то движение. Климов надел респиратор, защитные очки, каску и двинулся в цех в надежде, что сегодня он узнает хоть что-нибудь об устройстве здания, в котором непонятно как оказался.

То помещение, куда попал Климов, когда чуть не задохнулся и не ослеп, и было цехом. Здесь по-прежнему все гремело, дымило, шипело. Теперь он видел, что цех битком набит людьми. Одного не отличить от другого, все в таком же облачении, как и Климов: как здесь найти того, кто всем этим командовал и кто мог определить, что ему делать, Климов не представлял. Сейчас, когда благодаря защитным очкам глаза Климова не слепли от ядовитой взвеси в воздухе, он видел, каких монструозных размеров был этот цех. Само его устройство больше походило на какое-то мифическое животное, переваривающее в своей утробе людей и механизмы. На потолке Климов видел множество труб, из которых в цех валился бесконечным потоком мусор. Здесь было все: и строительный мусор, и бытовой, и пищевой – под каждый отдельная труба. Визжала молотилка, в чью пасть рабочие закидывали твердые отходы. Пыхтели жаром и огнем топки, в которых сгорало что-то еще, но самое интересное творилось у бесчисленных бочек, каких-то баков и цистерн, куда забрасывали органику. Из этих емкостей вырывался тот яд, который пропитывал воздух. Там переваривалось в ядреной химии все, что могло перевариться. Рабочие сливали в пластиковые бочки тягучую жижу, от которой шли ядовитые испарения, заливали из шлангов новую и снова закидывали щедрые порции отходов, успевших навалиться из труб под потолком. Невозможно было представить, что эта круговерть могла остановиться хоть на мгновение. Невозможно было предположить, что это когда-нибудь вообще может закончиться, что о такой работе можно будет сказать, что она, наконец, выполнена. Стоит рабочим замереть на несколько минут, и все, что валится из труб, завалит цех, их самих – заполнит помещение до отказа, разорвет стены и утопит все это здание. Насколько бессмысленной, настолько и важной виделась эта работа Климову, когда он представил такую картину и когда кто-то толкнул его в плечо и крикнул прямо в ухо: «Чего встал? Работы нет? Двигай в девятую зону!» – он без размышлений и без каких-либо сомнений поспешил туда, куда показывал этот человек.

Климов спешил. Ему казалось чрезвычайно важным быть сейчас там – в девятой зоне, где так нуждаются в его труде.

Кто-то сунул Климову лопату, он схватил ее на ходу и решительно двинулся к тому месту, где во всю стену была выведена цифра девять и где копошились рабочие с лопатами в руках, пытаясь справиться с всё увеличивающейся горой мусора.

Климов бросился к мусору, как бросаются в решающую кровавую битву, от которой зависит сама жизнь, и через пять часов все вместе рабочие достигли паритета с поступающими из труб под потолком отходами. Они успевали закидывать в емкости с химией ровно столько, сколько валилось сверху. Сначала Климов обрадовался и принялся махать лопатой еще усерднее, но когда понял, что именно в этом и состоит весь смысл этой работы – держать баланс, радоваться больше было нечему, и он превратился в нечто бездушное, уже ничем не отличающееся от труб, бочек, молотилок и самого этого цеха.

Климов уже не осознавал, сколько прошло времени, и не мог думать ни о чем, кроме того, что стоит ему замереть хоть на мгновение, он уже не сможет ни разу взмахнуть лопатой. Стоит ему присесть, и он уже никогда не поднимется, а если уснет – никогда не проснется. И когда ноги уже не держали, а руки отказывались слушаться, его оглушила сирена. Все дружно побросали лопаты и двинулись к выходу из цеха организованной колонной. Навстречу двигалась такая же безликая колонна людей в респираторах, очках и касках – бригада, сменяющая бригаду Климова. Он все оглядывался назад и буквально страдал от того, что отходы не прекращают валиться, пока новая смена идет на свое рабочее место. Когда они возьмутся за дело, несколько часов будут только махать лопатами для того, чтобы достичь баланса, и вся работа Климова и его смены теперь казалась ничтожной. Он натурально винил себя за то, что не работал усерднее, за то, что все не работали усерднее, ведь тогда, может быть, они смогли бы окончательно раскидать всю эту гору нечистот.

Климов решил, что завтра удвоит свои силы, ни о чем другом думать он не мог, и только когда вся смена оказалась в раздевалке и он снял респиратор, каску и очки, когда вдохнул относительно чистый воздух, мысли его немного прояснились. Дальше бригада отправилась на помывку. Огромная душевая, где могла поместиться не одна такая бригада, находилась тут же, за боковой дверью, которой Климов прежде не замечал. Климов терся мочалкой, смывал и намыливался снова, пока вода, утекающая в слив, не стала прозрачна и вместе с грязью смыла остатки силы, державшей его на ногах. Кое-как он облачился в раздевалке обратно в свое больничное одеяние и поплелся за остальными через раздевалку в комнату отдыха, как гласила табличка на противоположной выходу в цех двери.