Климов отчетливо осознавал, что если он на самом деле поверит в то, что здесь совсем не плохо, скоро и сам превратится в Постовалова с этими его ухоженными сырыми ручками. Постоваловым быть не хотелось, но быть хоть кем-нибудь Климову виделось необходимым. От своего небытия он уже порядком устал. Вот две руки, две ноги, голова, а что все это обобщает – непонятно. Какой смысл у всей этой конструкции, какое предназначение? Кем и чем все это было до того, как очнулось в лифте? Оно мыслит, боится, желает, на что-то надеется в будущем, но каким оно было до этого момента, если сейчас действует так, как действует, чувствует так, как чувствует и думает так, как думает, Климову оставалось неясным. Он встал с кровати, потуже затянул пояс халата и вышел из палаты.

Одновременно, точно по команде, вместе с ним из всех палат вышли их обитатели и стали выстраиваться в очередь к пункту медицинской сестры. Благодаря тому, что палата, в которой уснул Климов, оказалась ближайшей к посту, он встал в очередь, не отдавая отчета, почему делает то же, что и все.

– Друг мой!

Услышал Климов позади себя. Звали из самого конца очереди. Он узнал противный голос Постовалова и не стал даже оборачиваться.

– Друг мой!

Снова услышал Климов уже ближе и понял, что Постовалов продвигается к нему.

– Я за ним, да, я занимал, – тоненько звенел Постовалов.

Он встал сразу за Климовым и аккуратно тронул его за плечо. Климов никак не отреагировал.

Медсестра протянула Климову пластиковый стакан с тремя таблетками на дне. Климов высыпал таблетки на ладонь.

– Это витамины, пейте смело, Климов, – подал голос Постовалов.

– Следующий! – рявкнула медсестра.

Климов отошел в сторону и бросил таблетки на пол. Постовалов в нетерпении тянул руку за своей порцией и поглядывал на Климова, будто ему было жизненно необходимо срочно что-то сообщить. Медсестра мешкала. Климов с отвращением представил, что Постовалов сейчас вцепится в него своими тонкими пальчиками, спеленает душными разговорами, взялся за ручку входной двери в стационар и попробовал открыть. К его удивлению, дверь оказалась незапертой и поддалась.

Климов торжествовал, он и не думал, что стационар так легко можно покинуть, но все же выйти в холл не решался. Может, еще помнила его головушка дубинку охранника, может, что-то другое, но Климов закрыл дверь, отметив только, что теперь ему будто полегчало. Он глянул на Постовалова, даже жирные щеки и свинячьи глазки соседа по палате не вызвали прежнего омерзения. Одно только ощущение, что он в любой момент может выйти отсюда, делало Климова терпимым и уже не таким категоричным, как совсем недавно. Сразу захотелось выкинуть что-нибудь такое, что нарушит покой этого заведения, взбаламутит – прервет привычное течение времени, и появится больше причин сбежать отсюда. Ликование сменилось сомнением. Никто Климова не держал, и ему уже не так хотелось покидать больницу.

Получилось, что у Климова появился выбор, и это открытие ошеломило его, придавило так, будто ему на плечи взвалили неподъемный груз. Климов не мог выбрать, и вместе с тем пропала всякая решимость действовать.

Он не мог сдвинуться с места. Климов сел на пол тут же у двери и обхватил колени руками. Ему казалось, что от любого его действия реальность пойдет трещинами и осыплется под ноги. Останется он здесь или выйдет за дверь – выбор решал все, и этот выбор Климов сделать был не в силах.

Постовалов внимательно наблюдал за ним. Он уже выпил свои витамины и стоял в сторонке от очереди. Улыбка не сползала с его розового лица, словно он не просто понимал, что происходит с Климовым, но точно знал, каким будет продолжение. Постовалов подошел к Климову и по-отечески похлопал того по плечу.

– Это пройдет сейчас.

– Что пройдет?

Климов взглянул на Постовалова с надеждой, будто тот ему протягивает какое-то чудесное лекарство, способное убрать эту невыносимую тяжесть выбора.

– Да все пройдет, Климов, вставайте.

Постовалов помог Климову подняться, кое-как довел до палаты и усадил на кровать.

– Я знаю, отчего так тяжко, Климов, у меня так было однажды, здесь главное – точно определить, что именно на вас так давит.

Климов не отвечал. Он смотрел в пол, обхватив голову руками.

– Когда впервые сталкиваешься с необходимостью – всегда так.

Постовалов забрался с ногами на свою кровать. Климов посмотрел на него:

– Необходимость? Нет. Не то. Выбор.

– Необходимость выбора, Климов. Сам выбор – это ерунда, когда он сделан, уже ничего не может вас расстроить, а вот необходимость выбирать – это тяжело, потому что выбор еще не сделан, и потому можно размышлять о его последствиях, и каковы бы они ни были, выбор все равно делать придется. Отсюда и тяжесть. Необходимость, Климов, всемогущая необходимость. Неотвратимость! Предопределенность, да что там – неизбежность, Климов! Называйте как хотите, но это всегда одно и то же – всемогущая необходимость. Мы выбираем, чтобы подчиниться неизбежному, тому, что последует за выбором. И даже наш выбор – необходимость.

Климов после этих слов Постовалова почувствовал себя немного легче. Не сказать, чтобы тяжесть совсем свалилась с его плеч, но теперь он допустил, что, может, она и не раздавит его окончательно.

– А я вам говорил, здесь в больнице хорошо, а вы не слушали. По-вашему – это бред. Бред не бред, но любой выбор тянет за собой следующий, и так до бесконечности. А здесь, Климов, нужно только однажды решить для себя остаться – и все. Никаких больше мучений.

Климов уловил лукавство в голосе Постовалова. Что-то тот не договаривал. Слишком уж гладко стелил. Постовалов продолжал говорить, но Климов больше его не слушал. Только одно слово от Постовалова застряло в его голове, и только вокруг него крутились сейчас все мысли Климова – необходимость. «Значит, жирный предлагает мне сделать такой же выбор, какой сделал он, – так выбрать, чтобы больше никогда ничего выбирать было не нужно, – думал Климов. – Вот только не окажется ли так, что выбирать станет больше не нужно, а тяжесть останется? Будет давить так сильно, что уже и сил не останется, чтобы дойти до двери и выйти в холл. Вот чего хочется Постовалову. Вот отчего он здесь застрял. И ему зачем-то понадобился я. Но не видать!»

Климов поднялся с кровати.

– Что такое, Климов?

Видно было, что Постовалов искренне удивился тому, с какой легкостью поднялся Климов. Будто и не был раздавлен мгновение назад, будто скинул тяжесть со своих плеч или сам обрел какую-то такую неведомую мощь, что теперь эта тяжесть ему по силам.

– По какому адресу это здание?

– Климов! Осторожно! – крикнул Постовалов.

Климов вышел в коридор и гаркнул во всю глотку:

– По какому адресу это здание?

Медсестра на посту закрыла уши руками. Климов открыл дверь в соседнюю палату:

– Адрес! Какой у нас адрес?

Толстяк – почти точная копия Постовалова, завизжал, как подрезанный хряк, и спрятался под одеяло.

Климов носился по коридору, открывал дверь за дверью и задавал один и тот же вопрос обитателям палат: «По какому адресу это здание?» Никто его не остановил и, конечно, никто не ответил на его простой, как ему казалось, вопрос. Климов стоял перед последней дверью в полной решимости вытрясти ответ у того, кто там окажется, но когда открыл, увидел вместо палаты длинный светлый коридор, по которому сновал медицинский персонал. Вдоль стен, расписанных цветами, деревьями, очеловеченными животными: вот медведь в очках и белом медицинском халате осматривает горло бегемоту в шортах, в футболке и кепке, вот зайцу перебинтовывает лапу крокодил – на стульях сидели дети с родителями. Климов шагнул в коридор и закрыл за собой дверь. С этой стороны на двери он увидел табличку: «Посторонним вход воспрещен». Дети на Климова не обратили никакого внимания, зато их родители все как один уставились на него в недоумении. Он постоял так немного, не соображая, что происходит. Одна из мамаш потащила мальца в стоматологический кабинет, а тот уперся и разразился каким-то нечеловеческим криком, словно его убивать собираются.

– Я не собираюсь тебя уговаривать, – пеняла мамаша своему чаду – Сам выбирай – потерпеть немного, и больше зуб болеть не будет, или пойдем отсюда, и тогда будешь мучиться до тех пор, пока весь рот не сгниет.

Малец замолчал и посмотрел на мать.

– А потом и голова гнить начнет.

Он совсем перестал сопротивляться.

– И голову придется отрезать.

Мальчик глянул на мать с недоверием, но она провела пальцем ему по шее, показывая, где именно будут резать, и малец сам пошел к стоматологическому кабинету.

Климов вернулся в стационар, аккуратно закрыл за собой дверь и пробубнил под нос: «Необходимость выбора».

Но не эта наглядная демонстрация сейчас заботила Климова, а этот маленький, еще совсем неразумный человек, с уже взваленной на хлипкие плечи тяжестью необходимости выбора, что и Климову-то была не под силу. Но еще больше Климову не давала покоя простая и ужасная в этой простоте мысль – он никогда таким не был. Не был ребенком. Но не мог же он не быть им. «Такое разве возможно? – думал Климов. – Отчего же я ничего не помню?» Как могло улетучиться из памяти детство, ведь это даже не провал в памяти, не пустота, которая когда-то была заполнена, а отсутствие как таковое, словно само существование Климова не подразумевало никакого детства. Еще недавно немного упорядоченная покоем стационара реальность снова зарябила и поставила сама себя под сомнение. Теперь он уже не был уверен, что место, где он оказался, действительно больница. «Да точно не больница и никакой не стационар», – подумал Климов и с этим вопросом вошел в палату к Постовалову.

– Что это за место?

– Больница, Климов, – ответил Постовалов и добавил. – Что, не похоже? Просто особое отделение, не забивайте себе голову.

– А то, что я видел?

– Детское отделение.

Климов не заметил, что Постовалов пытается что-то утаить от него или его запутать, словно уже догадался, какие мысли могли прийти Климову в голову, когда тот увидел детское отделение. Постовалов словно разгадал его тревоги и попытался успокоить:

– Вам нужно просто немного пожить, Климов, и все станет понятнее.

– Будто я не жил до этого! – вспылил Климов, но тут же усомнился в сказанном – он вспомнил мальца из детского отделения.

– А откуда такая уверенность, что жили? – Постовалов попал в точку. – Можете вспомнить хоть что-то, что было до того, как оказались здесь?

– Я не знаю, не понимаю, должен же я был быть где-то до того, как появился здесь, – Климов сел на кровать и обхватил голову руками. – Я ничего не понимаю.

Климову хотелось расплакаться от отчаянья, он никак не мог проглотить комок, застрявший в горле.

– Ну, будет, – успокаивал Постовалов. – Говорю же, надо немного пожить.

– Только не здесь.

– Почему? Неужели я вас не убедил?

– Говорите гладко, это точно, но я чувствую – это не выход. Что-то не так, я не знаю что, но есть в этом месте, – Климов оглядел палату, – в этой больнице, какая-то неправильность, будто оно вообще не должно существовать. Мне кажется, если я здесь задержусь, больше никогда не выберусь.

– А куда вы хотите выбраться, Климов? Скажите, куда?

Постовалов как будто стал терять терпение.

– Знать бы.

– То-то и оно.

– К черту! Плевать! Вы говорите, один выбор тянет за собой другой? – спросил Климов и вскочил с кровати.

– Так и есть.

Постовалов тоже поднялся со своего места, уже понимая, что произойдет, и попытался взять Климова за руку. Климов брезгливо стряхнул его холодную рыбью кисть, вышел в коридор и зашагал к выходу. Постовалов замер у палаты и смотрел Климову вслед такими глазами, будто потерпел какое-то личное поражение и от этого теперь зависит его дальнейшая жизнь.

Климов махнул Постовалову рукой, тот смотрел на своего бывшего соседа, открыв рот, точно не верил в происходящее, словно для него то, что сейчас делал Климов, равносильно смерти. Он даже поднял руку вверх, будто сигнализировал кому-то срочно предпринять какие-нибудь меры. Климов вышел в лифтовый холл, закрыл за собой дверь и замер на мгновение, наблюдая за реакцией охранника. Тот глянул на Климова без какого-либо интереса, только сделал какую-то заметку в журнале.

Климов нажал кнопку вызова лифта, все еще не веря, что никто не пытается его задержать, не пустить, а может, и того хуже – огреть дубинкой по голове. Он сунул руку в карман халата, достал оттуда справку от врача приемного отделения, аккуратно разгладил заветную бумажку, заботливо сложил ее квадратиком так, чтобы врачебную печать было видно сразу, и убрал обратно. Двери лифта открылись, Климов вошел в кабину. Он подождал, когда двери закроются, и сел на корточки, прижавшись спиной к стенке. Несмотря на то что Климов, как и прежде, не понимал, что ему делать, теперь ему было куда спокойней со справкой в кармане халата. Какой-никакой, но документ – объективное свидетельство существования Климова и, что больше всего грело душу, – в этом странном здании, чем бы оно ни было, теперь есть целый этаж, и к нему он имеет отношение. Климов не сомневался, что в любой момент может вернуться, если что-то пойдет не так, запрется в своей палате, получит тарелку каши, кружку чая и яблоко, а если будет нужно, и укол успокоительного. Там его знают, хотя бы тот же Постовалов с этими его ухоженными ручками и сферическая медсестра. Климов даже успел пожалеть, что был резок с Постоваловым. Стоило ему покинуть больницу, и Постовалов уже не казался ему таким невыносимым, как это было недавно. Кабина ожила, пошла вверх и тут же остановилась на одиннадцатом этаже.