II

Климов открыл глаза и снова закрыл, в палате было настолько темно, что он не сразу осознал пробуждение. Климов не видел, но почувствовал, что хозяин соседской койки лежит на своем месте – тяжелое бронхиальное дыхание прерывалось короткими стонами, то ли от боли, то ли от тяжелого сновидения. Климов сел на кровати, стоны прекратились, но сосед тут же захлебнулся кашлем и, когда наконец совладал с ним, спросил в темноту:

– Кто-то есть здесь?

– Я, – ответил Климов.

– Кто я?

– Климов.

– Кто ты, Климов?

– Я не знаю.

– Интересно.

Сосед закряхтел, как понял Климов, в попытке сесть на кровати.

– Постовалов я, – представился сосед.

Он пошарил перед собой руками, нащупал колени Климова, тот перехватил его руку и пожал сырую хрупкую кисть.

– Как ты можешь не знать кто ты, если ты здесь, Климов? – спросил Постовалов.

– Разве это зависит от того, где я?

Постовалов рассмеялся. Смех его больше походил на карканье простуженной вороны.

– Странный ты какой-то, – Постовалов продолжал каркать. – Только от того, где ты, зависит кто ты есть. По-твоему, в больнице сейчас, вот здесь, – Климов услышал, как Постовалов похлопал по кровати, – кем ты можешь быть?

– Пациентом? Больным?

– А говоришь, не знаешь. Видишь, как все просто. Ты – пациент, я – пациент.

– Можно подумать, до того, как здесь оказался, я никем не был.

– Молодой человек, по голосу слышу, что молодой, хватит нести чушь. Что значит здесь оказался? Будто есть что-то еще, кроме здесь. Где вы еще могли оказаться?

Звучало это как набор отдельных слов, но тон Постовалова был настолько убедительным, что Климов принял сказанное за истину. Климов встал с кровати, на ощупь пробрался к выходу и распахнул дверь. В коридоре горел тусклый дежурный свет. На табуретке дремала вчерашняя сферическая медицинская сестра, сложив руки поверх груди, как на подставку. Климов вернулся на место, но на всякий случай оставил дверь открытой, чтобы если что – рвануть из палаты. Теперь он мог разглядеть Постовалова. Тому оказалось не больше сорока лет, Климов же представлял, что он совсем преклонного возраста. Но самым удивительным Климову показалось то обстоятельство, что Постовалов в своих телесах раза в два превосходил сферическую медицинскую сестру. Климов представить не мог, когда жал его хрупкую, по ощущениям почти женскую кисть, что рука принадлежит человеку таких внушительных размеров. Климову так и хотелось взять иглу и кольнуть Постовалова в щеку. Он почти не сомневался, что его сосед лопнет, словно воздушный шарик, настолько туго была натянута на сало Постовалова его кожа. «Что же с его руками?» – искренне мучился вопросом Климов. Постовалов, будто слыша мысли соседа по палате, с любовью рассматривал свои руки: растопыривал пальцы, сжимал и разжимал кулаки. Постовалов так увлекся руками, что, казалось, забыл о Климове. Тот же пребывал в замешательстве и пытался осмыслить сказанное его странным соседом по палате.

– Здесь – потому что я до этого где-то был еще, не мог же я нигде не быть, пока не оказался здесь, – кое-как сформулировал Климов.

Постовалов наконец отвлекся от своих рук и глянул на Климова.

– Святая простота! Откуда такая уверенность, что вы где-то были еще, Климов?

– Я же помню, – начал было Климов, но осекся.

Он не помнил ничего конкретного, было только ощущение чужеродности этого здания. Казалось, что есть что-то другое, что-то большое, какое-то место, где находится это здание, и именно оттуда Климов попал сюда. Но все это только ощущение и догадка. Чем больше напрягался Климов, чтобы хоть что-то вспомнить, тем яснее становилось, что вспоминать нечего. Оставалось только полагаться на это иррациональное чувство – есть что-то еще, без возможности доказать такое даже самому себе.

– Не надо, молодой человек, не надо. Как вас там? Климов? – Постовалов говорил таким тоном, будто точно понимал, что сейчас происходит в голове его собеседника. – Не нужно усложнять простую на самом деле жизнь. Вот вы здесь, в больнице: в тепле, в уюте, с интересным собеседником – и, уверяю, никаких потрясений вас здесь не ждет. Можете не сомневаться, что завтрашний день будет до мелочей похож на сегодняшний, и так каждый новый день. Благодать! Поверьте, скоро вас перестанут интересовать такие наивные вопросы, как: что такое «там» и что такое «здесь». Останется только прекрасное «сейчас».

– Я хочу выйти отсюда!

– Откуда? Из больницы? – спросил Постовалов.

– Из здания. По какому адресу это здание?

Постовалов выпучил глаза и приложил палец к губам.

– Тсс, Климов, – прошептал Постовалов и огляделся, словно боялся, что их подслушивают. – Ересь-то не несите. Беду на себя накликаете.

– Простой вопрос – по какому адресу это здание?

Постовалов вскочил с кровати с удивительной для его комплекции ловкостью, аккуратно закрыл дверь в палату и сел обратно. Снова в палате темно стало так, что Климов не мог разобрать – закрыты у него глаза или открыты.

– Вы же не собираетесь, Климов, этого делать?

– Чего делать?

– Выходить за дверь?

– Почему не собираюсь? Еще как собираюсь, отдохну только немного, – Климов дотронулся до лба и поскоблил корку запекшейся крови.

Он не видел, но понял по кряхтению, сопению и тому, как жалобно застонала кровать, что Постовалов снова улегся.

– Я здесь всю жизнь, на этой кровати. Всякого наслышался. Но вот эта дурь: по какому адресу – это уже совсем какое-то безумие. Есть же правила, есть законы в конце концов, Климов! Вы же в обществе находитесь, думайте вообще, что говорите.

В темноте Климову казалось, что голос Постовалова не принадлежит конкретному человеку, а звучит у него в голове. Он зажмурился, тряхнул головой, пытаясь вытряхнуть из нее этот голос, но тот продолжал тоненько и нудно звенеть в темноте.

– Зачем вы суетитесь? Сколько вы в больнице – час? Ну так побудьте немного, присмотритесь.

Климов никак не мог сообразить, зачем Постовалов уговаривает его. Ему-то какая выгода? Да пускай даже Климов выйдет отсюда и сгинет, что с того Постовалову? А тот продолжал:

– Здесь надежно, Климов, безопасно, разве это не главное?

Ответов Постовалову не требовалось, все его вопросы, как подумал Климов, даже не к нему были адресованы, а к тем остаткам сомнения, которые, по всей видимости, еще сохранились в Постовалове.

– Вот есть – жизнь, Климов, что, по-вашему, главное в ней? Только не уходите в абстракции, ближе к земле, как говорится. Какая главная задача человека в жизни?

Климов молчал, но на этот вопрос Постовалов хотел услышать ответ. В темноте он, как и Климов, не видел собеседника и на всякий случай уточнил:

– Не спите?

– Нет.

– Выжить – такая вот задача, выживание превыше всего, уж поверьте мне, а здесь все необходимое для выживания имеется, стоит пожить здесь, чтобы знать это точно.

– Я хочу не только это знать.

– Что же еще?

– Чем больше вас слушаю, тем больше убеждаюсь, я хочу знать, что такое сама моя жизнь. Мне сон здесь приснился – страшный сон, но жизни в нем было куда больше, чем в этой палате, в этой больнице и в этом нашем разговоре.

– Ну, конечно! Как такое можно сравнивать, – оживился Постовалов. – Климов, вы же сами подтверждаете мою правоту. Сон – это такое замечательное состояние, и я подчеркну – часть жизни, вы же не будете отрицать, что сон – это часть жизни?

– Не буду, – согласился Климов.

– Так вот – часть жизни и уникальное состояние, в котором человеку совершенно нет необходимости заботиться о выживании. Вот и вся загогулина с вашим ощущением жизни. Не нужно думать о выживании, понимаете? Вы спите, и ваш разум вне категорий, ему нет дела до места, где находится тело пока спит, нет дела до пропитания – ни до каких инструментов выживания.

– Должно быть что-то еще. Что-то большее.

Климов не находил слов, чтобы оспорить сказанное, но оттого только сильнее уверился, что не хочет думать только о том, как ему выжить.

– Чушь! – выкрикнул Климов.

Постовалов вздрогнул и подобрал ноги на кровать.

– Все, что ты говоришь, несусветная чушь и нелепость! – рассвирепел Климов.

Он вскочил на ноги и пнул входную дверь, свет из коридора осветил проход между кроватями, построив между ними стену из бесчисленных невесомых пылинок.

– Чушь все и бред, – Климов зачем-то перешел на шепот. – Ты, больница, лифт, охрана и все это здание! Понял меня? Я не знаю, что тут происходит, где я нахожусь, но я разберусь и, если окажется, что это какая-то шутка, какой-то розыгрыш, слышишь, Постовалов? Тебя я первого придушу! А теперь заткнись, пожалуйста. Сил больше нет слушать.

– Какой грозный, задушит он, – Постовалов усмехнулся. – Удивительный вы человек, Климов. В плохом смысле. Попасть сюда – большая удача. Иметь отношение к больнице – привилегия, но вы же не можете ничего не делать, да? Даже больше – вы боитесь ничего не делать, а здесь именно так и нужно – ничего не делать. Да, сам грешен, конечно, активничаю тайком, ручками своими занимаюсь, небывалой красоты добился. Видели когда-нибудь такие красивые ухоженные руки, каку меня?

– Ты больной, – Климов сел на свою кровать.

Постовалов рассмеялся в голос.

– Конечно, больной, иначе что бы я здесь делал. Но что мое невинное увлечение ручками, по сравнению с вашей безумной активностью, так – мелочь. Успокойтесь, Климов. Просто живите здесь и ничего не делайте. Имейте отношение хоть к чему-нибудь, пустите корни, Климов.

– И чем такая жизнь отличается от смерти, я не понимаю? – спросил Климов.

– Как это? Жизнь отличается от смерти тем, что пока живем, мы постоянно находимся в состоянии изменения. Каждую новую секунду хоть немного, но отличаемся от самого себя секунду назад. Пошевелил пальчиком – вот тебе и отличие. Вот тебе – целая жизнь. Думку подумал – еще пожил немного. Или для вас жизнь – это постоянно куда-то бежать, только бы не остаться с самим собой наедине? Ну уж нет. Это уже будет не жизнь, а натуральная пытка.

Климов больше не мог выносить голоса Постовалова. Ему стало казаться, что он сейчас не в палате, а в могиле – в гробу, куда его определили вместе с уже разложившимся, но говорящим трупом. Хотелось на свежий воздух, выбраться поскорее из могилы на белый свет и бежать, бежать отсюда со всех ног, только бы не слышать этот голос и не чувствовать трупную вонь. Конечно, никакой вони не было, но справиться с собой Климов уже не мог. Он выбежал в коридор. Медицинская сестра на своем посту дремала и даже не посмотрела на Климова. Климов дернул дверь напротив их с Постоваловым палаты. Там сидел на кровати и с удивлением смотрел на Климова точно такой же толстяк, как Постовалов, не точная копия, но, если не всматриваться, похож чрезвычайно. Климов бросился к другой двери – и там такой же жирдяй. Медсестра достала из ящика стола шприц, ампулу и встала со своего места. Климов дернул еще одну дверь, другую, еще одну – во всех палатах похожие на Постовалова больные, где один, где по двое. Медсестра втянула из ампулы в шприц прозрачную жидкость. В исступлении Климов не замечал, что происходит вокруг. Он пытался найти хоть одну свободную палату, и вот, открыв последнюю дверь у самого выхода напротив сестринского поста, Климов был вознагражден пустой палатой с двумя аккуратно заправленными кроватями. В тот же момент сестра подошла к нему сзади, воткнула иглу в ягодицу сквозь халат и штаны. Климов толком не почувствовал и не понял, что произошло. Он вошел, сел на кровать и тихо сказал:

– Закройте, пожалуйста, дверь, я так устал.

Медсестра так и поступила.

Климов улегся на кровать, быстро уснул и проспал много часов без сновидений. Пару раз он просыпался от того, что кто-то входил в палату, трогал его лоб, словно проверял температуру, Климов слышал голоса. Неизвестно, что вколола медсестра, но сил встать или хотя бы разлепить глаза и что-то сказать не было.

Окончательно Климов проснулся от голода. В палате горел яркий свет. На прикроватной тумбочке стоял поднос с тарелкой каши, стаканом чая и зеленым яблоком. Климов накинулся на еду и, не чувствуя вкуса, прикончил все, что было, меньше чем за минуту. Теперь он чувствовал себя намного лучше и даже свежее. Климов провел рукой по лицу и лбу, запекшейся корки крови не почувствовал. Пока спал, кто-то за Климовым поухаживал. На секунду он было подумал, что все не так уж и плохо, но тут же вспомнил Постовалова и остальных обитателей палат и отогнал от себя эту мысль.