Он вышел из лифта, пытаясь казаться беззаботным и естественным, насколько это возможно, учитывая его положение. Охранник в бронежилете, как и прежде, дежурил у турникетов. Теперь рядом с ним крутились еще двое в таких же костюмах, галстуках и рубашках, как лысый на пятидесятом этаже. Климов шел к ним уверенно, но не спешил, памятуя, чем закончилась его прежняя попытка. Он видел за турникетами вход в здание – вращающуюся дверь, которая сейчас не двигалась, и рядом обычную, но стекла на той и на другой оказались наглухо затонированными, и что-либо разглядеть за ними не представлялось возможным. Охрана заметила Климова. Тот, что в бронежилете, снял резиновую дубинку с пояса, но стоял на месте, только сказал что-то остальным. Климов услышал, как они рассмеялись. За спинами охранников, сбоку от дверей-каруселей, Климов разглядел стол-стойку, за которым никого не было. Свет от монитора компьютера падал на журнал, очень похожий на тот, что Климов видел на пятидесятом этаже.

– Могу я только спросить? – начал Климов, когда подошел к турникетам.

– Да, – ответил тот, что в бронежилете.

– Где я могу получить пропуск на выход?

– Там же, где и пропуск на вход, – охранник показал дубинкой на стол-стойку за турникетами.

– Могу я пройти за пропуском?

– Нет пропуска, нет прохода, – охранник держал дубинку в одной руке и постукивал ею по ладони другой.

– Но как мне тогда…

– Нет пропуска, нет прохода.

Охранник шагнул к Климову, тот сделал шаг назад.

– Послушайте, но это же бред, вы сами это понимаете?

– Вернитесь обратно!

– Куда обратно? – отчаялся Климов. – Куда? В лифт? Из него меня тоже не выпускают. Вы можете сказать хотя бы, где я? По какому адресу это здание?

– Вернитесь обратно!

– Да, что же ты за скотина такая! – Климов бросился на охранника.

Тот ловко подсек его дубинкой. Климов упал на спину, и последнее, что он увидел – занесенную над ним дубинку и счастливое, как ему показалось, лицо своего мучителя.

Когда Климов очнулся, лифт стоял на месте. Голова гудела и разламывалась от боли. Он ощупал лицо, поскоблил пальцем корку запекшейся на лбу крови и попытался встать. Климова затошнило, и он поспешил опуститься на пол, прислонился спиной к задней стенке лифта, соображая, что делать дальше.

С охраной Климов решил больше не связываться. Ничего толкового из этого не выходило, а после того, как он получил дубинкой по голове, стало ясно, что порядки здесь такие, что его жизнь, очевидно, мало чего стоит. «Нужно искать другой выход, – думал Климов, – если он вообще существует, а существовать должен, иначе, что это за устройство такое? Комфортабельный высотный сумасшедший дом? Тогда почему меня не выпускают из лифта? Почему не отправят в палату?»

Лифт ожил, загорелся свет, и кабина пошла вверх. Двери открылись на десятом этаже, двое крепких молодых парней лет по двадцать, один копия другого, в белых халатах и с носилками вошли внутрь. Без разговоров они уложили Климова на носилки и вынесли из кабины. «Все-таки дурка, – решил Климов, – что ж, хоть что-то».

В лифтовом холле, облицованном белоснежным полированным камнем, парни поставили носилки на пол перед столом очередного охранника. У этого поверх черного костюма на плечи был накинут белый халат.

– Фамилия? – спросил охранник, не отрываясь от заполнения журнала.

– Фамилия? – одновременно спросили Климова парни в халатах.

– Климов, – ответил он.

– Климов, – снова одновременно повторили близнецы, хотя охранник и так услышал фамилию.

– Климов? – переспросил охранник.

– Климов? – переспросили близнецы у Климова.

– Климов, – обреченно ответил Климов, все больше убеждаясь, что он в сумасшедшем доме.

– Климов, – близнецы кивнули охраннику.

– Значит, Климов, так и запишу.

Охранник наконец-то вписал фамилию в журнал, близнецы подняли носилки, тот, что шел впереди, толкнул ногой дверь на этаж.

– Ожидайте, – синхронно сказали близнецы, поставили носилки на пол и вышли обратно в холл.

Климов оказался в длинном, хорошо освещенном коридоре со скамейками вдоль стен и характерным запахом больницы. Он наконец догадался встать с носилок и сесть на одну из скамеек напротив единственной в этом коридоре двери, над которой висела вывеска – «Приемное отделение».

Все же это не было похоже именно на психиатрическую больницу. Скорее, на обычное приемное отделение какого-нибудь городского стационара. Кроме Климова, никого в коридоре не было. Он просидел около получаса и решил все-таки проверить – есть ли там в кабинете хоть кто-нибудь.

Климов постучал в дверь.

– Ожидайте, – рявкнули из кабинета.

Он вернулся на скамейку.

– Входите, – тут же раздалось из-за двери.

Климов вошел в кабинет.

В самом центре кабинета без окон, со стенами, выкрашенными в белый цвет, стоял стол, за ним сидел седой врач в очках с массивной черной оправой, стетоскопом на шее, в халате с закатанными по локоть рукавами.

Врач показал на кушетку у стены. Климов послушно сел.

– Ложитесь, – врач встал из-за стола.

Он подошел, сел на табуретку рядом с кушеткой и минут пять просто сидел молча и смотрел на Климова. Затем встал, вернулся за стол, взял какой-то бланк и стал заполнять.

– Можно встать? – спросил Климов.

– Можно, – ответил врач, не прекращая писать.

Климов подошел к столу. Врач протянул ему бланк. Разобрать, что в нем написано, было абсолютно невозможно. Зато на бланке стояла внушительная врачебная печать.

– Что дальше? – спросил Климов.

– Молодой человек, не задавайте идиотских вопросов.

Врач взял новый бланк и стал заполнять.

– Простите, конечно, но вы можете мне объяснить, что происходит и что мне дальше делать.

Врач откинулся на спинку стула, сложил на груди руки, спустил очки на нос и так посмотрел на Климова, будто он спросил что-то совсем из рамок вон.

– Думаете, у меня есть время объяснять вам элементарные вещи? У меня, что, других пациентов нет?

– Я не знаю, – Климов пасовал перед врачом и не решался грубить, хоть и начинал снова закипать, как еще недавно перед тем, как получил дубинкой по голове.

– Травма есть? – врач вернулся к заполнению бланка.

– Есть, – послушно ответил Климов.

– Значит, имеете отношение к больнице?

– Имею, наверное.

– Имеете, не сомневайтесь, на руках у вас справка, что имеете. Что еще вам надо? Стационар напротив – через холл. Можете туда пойти. Можете никуда не ходить. Мне какое дело? Все. Идите.

Климов вышел в коридор, постоял немного у дверей кабинета, пытаясь разобрать, что же все-таки написано в справке, но бросил это дело и вышел в холл.

– Фамилия!

Климов от неожиданности вздрогнул.

– Климов.

Охранник проверил по журналу.

– Вижу. Климов. Справка?

Климов подал справку. Охранник долго вчитывался и вернул обратно.

– И что дальше? – спросил Климов.

Охранник посмотрел на него таким же взглядом как недавно врач.

– Я понял, – сказал Климов.

Климов, не спеша, опасаясь, что снова делает что-то не так, прошел через лифтовый холл к противоположным от приемного отделения дверям, за которыми, как он понял, должен находиться стационар. Его успокаивало само слово – стационар. В нем чувствовалась уверенность и основательность. До этого момента, и Климов теперь это отчетливо понял, для него здесь не существовало ничего, кроме кабины лифта, и сам он ни к чему не имел отношения, никак не был закреплен, определен и обозначен. Будто реальность, в которой он каким-то чудом оказался, вовсе не приемлет существование в ней Климова. Климов надеялся, если не получить ответы, то хотя бы немного отдохнуть и собраться с мыслями. Хотя он так и не разобрал, что именно написано в справке, теперь понял ее ценность и ценность врачебной печати. До него, пускай не в полной мере, но дошел смысл сказанного врачом – «имеете отношение к больнице». Зыбкая, но опора. И ничего, что для этого нужно было получить дубинкой по голове.

«Имею отношение», – подумал Климов и открыл двери.

Тут же на входе его встретила медицинская сестра, халат на которой, казалось, не трескается по швам только каким-то чудом. Настолько она была неохватна, что не представлялось возможным точно определить, где у нее грудь, где талия, а где бедра – человек-сфера. Она посмотрела на Климова печальными коровьими глазами, молча развернулась и пошла по коридору с многочисленными дверьми по обе стороны. Климов стоял в нерешительности, сестра махнула ему, приказывая следовать за ней. Климов дошел за ней до самого конца коридора, она открыла дверь палаты под номером сто восемь, сложила руки на груди в ожидании, когда Климов войдет внутрь. Он боялся, что как только войдет, сестра запрет за ним дверь на ключ. Но она молча показала на кровать, где аккуратно стопочкой лежала одежда: больничный халат, штаны, майка – и ушла, оставив дверь открытой.

Палата оказалась настолько узкой, что в проходе между двумя кроватями с трудом смогли бы разойтись два взрослых человека. В отличие от кровати Климова, аккуратно заправленной, на соседней – сейчас пустой, похоже, кто-то обитал: белье скомкано, покрывало откинуто, на тумбочке в изголовье лежит тетрадь, огрызок карандаша и надкусанное яблоко. Климов схватил яблоко и уничтожил его в три укуса и только потом снял наконец свою набедренную повязку и переоделся в больничное. Халат оказался теплым и уютным, Климов забрался под покрывало, пригрелся и провалился в дрему. Лампа под потолком еле светила и Климову не мешала. Не было никакой возможности определить, ночь сейчас или день. Полагаться на биологические часы тоже не имело смысла, Климов только прикинул, что скорее всего день, если его соседа или соседки по кровати сейчас здесь нет.

Сон получился рваным, беспокойным. Климов то и дело просыпался и был не в силах разобрать, где сновидение, а где реальность. Климову снился город, названия которого он не мог вспомнить. Снилось высокое синее небо, ласковое солнце и свежая зелень деревьев. Климов снился самому себе, и во сне он точно знал, кто он такой и где находится. Климов открывал глаза и пытался осмыслить, поймать это узнавание самого себя, но ничего не выходило. Он совсем измучился своим сновидением, где бродил по пустому городу в попытке найти какой-то конкретный адрес. «По этому адресу должно быть что-то важное, – думал во сне Климов, – что-то такое, что даст ответы на все вопросы и завершит мои поиски». Эта мысль тут же уводила его в размышления о том, что конкретно он ищет, почему ищет и какие на самом деле вопросы для него сейчас самые важные. Ни звука не слышал Климов в городе, не чувствовал ветра, тепла или холода – ничего. Даже для сновидения город казался слишком декоративным и безжизненным – макет города. Климов оказался на широком проспекте. Он шел за человеком, одетым в темно-синий плащ, и, судя по длинным седым волосам из-под шляпы, согбенной спине, шаркающей походке – преклонного возраста. На мгновение человек повернулся к Климову, и тот убедился, что это действительно старик, но с такими ясными и наполненными жизнью глазами, что казалось, будто в дряхлом теле, точно в тюрьме, отбывает наказание совсем юная душа. Старик махнул рукой, приглашая Климова следовать за ним, и так резво пошел вперед, что Климов пустился бегом, чтобы поспеть. Наконец, старик остановился. Остановился и Климов. Старик показывал пальцем куда-то наверх. Климов глянул. Небо подпирал, теряясь за облаками, монструозный зеркальный небоскреб. Климов посмотрел на старика и обнаружил, что теперь стоит рядом с ним на краю пропасти, из которой и растет эта исполинская башня. Климов сделал шаг назад. Старик схватил его за руку и прыгнул в пропасть. Климов уперся, рука его растянулась словно резиновая. Он видел лицо старика, его смеющийся беззубый рот и эти детские, неуместные на дряхлом лице глаза, которые гипнотизировали, лишали воли Климова. Старик становился все тяжелее, и Климову не хватало сил, чтобы удержаться и не рухнуть в пропасть. Он упал на спину, рука, за которую схватился старик, перестала растягиваться, и вот он уже у самого края. Климов сел, свесил ноги и схватил другой рукой свою длиннющую руку, попытался отползти от края, но все попытки оказались тщетными. Климов сорвался в пропасть и перед тем, как окончательно проснуться, успел заметить, что наверху башня теряется в облаках, а внизу ее основание тонет в бесконечном, как сама вселенная, хтоническом мраке.