Многочисленные гости осторожно перебирались от костра к костру, встречались с родственниками и дочерями, отданными в другие семьи, обменивались новостями и терлись носами со своими внуками, растущими в других родах. У одних костров перебравшие яблочного бьёра уже горланили песни, у других слушали долгие рассказы о прошлом, иные знакомцы беседовали подальше от шума, а молодежь, быстро знакомясь друг с другом, объединялась в свои костровые круги. Любой праздник – это и встреча, и смотрины, и воспоминание.

Представив неревцев Гордой Илме, Инги перестал о них беспокоиться. Воинов херсира принимали с уважением и почетом, каждый лесной человек хотел выпить с ними и угостить чем-либо вкусным, старшие знакомили с ними своих сыновей и дочерей, дети просили показать оружие и заморские вещички. К ночи неревцы перестали держаться друг друга и разбрелись по стоянкам лесных людей. Воины, превратившись в охотников и строителей, пастухов и землепашцев, мешая слова разных языков, болтали, смеялись и пили вместе с лесными людьми.

Еще засветло Эйнар привел на осеннее стойбище пару барашков, своих диковатых братьев и сестрицу Салми. Об этом Младшая Илма, скривив рот, поведала Инги, тот в ответ лишь пожал плечами, правда, скоро сам за собой заметил, что ищет глазами Эйнара, явно надеясь отыскать рядом с ним Салми. Наконец Эйнар нашелся. Как всегда причесанный, в красивой льняной рубахе с вышивкой вокруг ворота, поверх которой надет крашеный шерстяной кюртиль, перехваченный поясом с бронзовыми накладками.

Эйнар развлекал толпу девчонок рассказом, как они с Инги делали запруду для рыбы, возвращали разбежавшихся коров, ловили быка и обнаружили хитрых гестиров Гутхорма. Сын Хельги только позавидовал, как легко Эйнар может из всего сделать всеобщее развлечение. Салми рядом с ним не было, зато были младшие братья, такие же серые и угрюмые, как обычно, хотя и нарядно одетые. Старшие женщины скоро увели девчонок помогать на кухнях, парни остались одни, и Инги оставил их и отправился к Илме.

Некоторое время он пытался держаться поближе к ней, она же, взяв на себя счастливую заботу о гостях, почти не сидела на месте. К ночи Инги уже валился с ног, а Илма все встречала новых людей, гоняла младших девок за выпивкой и лепешками, мальчишек – ставить приведенный скот и помогать старшим; следила, чтобы никто не остался без внимания и места.

Наконец и ее мать успокоилась, села вместе с главами семей у длинного костра старейшин. Старики больше молчали, восседая на шкурах, расстеленных для тепла поверх низеньких скамей. Огонь подсвечивал их древние обереги и украшения, темные лица бороздили морщины, а в глазах светилось любопытство и внимание. Говорили они мало, хотя понимали друг друга с полуслова. Несколько раз Гордая Илма пыталась усадить Инги рядом с собой, чтобы познакомить сына соседа с мудрыми людьми, с нойдами и великими охотниками, но тот рвался то помогать ее дочери, то убегал к молодежи, то блуждал по усадьбе, словно кого-то искал. Явно не понимал мальчишка, как важно познакомиться с уважаемыми людьми округи.

Но Инги просто стеснялся сидеть со стариками, да и не совсем понимал говоры всех этих одетых в шкуры людей. Когда они вдруг глухо смеялись, хлопая друг друга по плечу, он не сразу улавливал причины смеха и просто вторил, а когда замолкали, погружаясь в свои мысли, – терялся. А вот сидевший рядом с Гордой Илмой Туки из дружины ярла Скули, судя по всему, очень хорошо знал лесные языки и даже вставлял слова в разговор.

* * *

Сбежав от стариковского костра, Инги побродил меж гостевых стоянок и в конце концов подсел к маленькому костерку, где сидели знакомые ему сыновья одного из напарников Хельги. Их родители где-то пили с друзьями, а они, впервые оказавшись на таком сборище, чувствовали себя потерянными. Инги стал развлекать их рассказом об Альгисе и так увлекся, что не заметил, как появились братья Эйнара. Они встали вчетвером за его спиной, кто-то из них ткнул то ли нож, то ли палку ему в спину и процедил, что если он попробует заговорить с Салми, то его кишки скормят щукам.

Инги медленно поднялся. Он, конечно, был неправ, что все лето и осень охотился за Салми, но и они не правы, решая за свою сестру. Он не сказал ничего, но взглянул им в глаза по очереди и ухмыльнулся. Двое старших холодно смотрели на него. Крепкие ребята, да и младшие, хоть ростом гораздо ниже Инги, в драке окажутся неплохой подмогой для старших, но Инги был уверен в себе.

– Посмотрим, – только и сказал он. Тут за его спиной поднялись рудокопы-вадья, и Инги стало совсем спокойно.

– Еще пожелания будут? – он положил руки на пояс.

– Мы предупредили, так что следи за собой, – братья Эйнара развернулись и побрели меж костров дальше.

Теперь уже рудокопы решили развлечь и успокоить Инги – они стали рассказывать сказку о древнем конунге народа вадья, игравшем в давние времена с болотным ящером в загадки не на жизнь, а на смерть. Инги не однажды слышал этот забавный обмен словами, но и в этот раз выслушал с благодарностью. Тут к ним подсел Вилька, а вслед за ним его малолетние друзья, сыновья родственников Гордой Илмы. Когда старшие стали укладываться спать, молодежь косяком потянулась к костру Инги, где не было занудных стариков, требовавших тишины и покоя.

Костер рос вширь, все больше людей грелось у его тепла. Рядом с Инги вертелся Вилька, чуть в стороне пел старинные лесные песни Тойво, старший сын Гордой Илмы. Наконец, прервав свою работу по приему гостей, появилась и их сестра Илма. Правда, вскоре она убежала, так как без нее, конечно, ничего не могло происходить правильно, но все же стала время от времени возвращаться к стоянке. Вместе с ней у костра стали появляться ее подруги, за девчонками подтянулись молодые охотники и рыбаки, рудокопы и углежоги, пастухи и бортники – такие разные мальчишки и девчонки, молчаливые и разговорчивые, красивые и неказистые. Среди подростков затесались совсем мелкие детки, похожие на изумленных зверьков, которые такое скопище людей видели, возможно, впервые в жизни. Стало шумно и весело.

Но какая вечеринка без Эйнара! Он появился из темноты вместе со своими братьями, уселся прямо перед Инги, с другой стороны костра. Друзья улыбнулись друг другу, но не успели обменяться и парой слов, как девчонки набросились на Эйнара с просьбой спеть новые песни. Тойво замолк, а Эйнара долго уговаривать не пришлось. На ремне за его спиной оказалось многострунное каннеле^[82], и как воин перед схваткой перекидывает щит со спины в руку, так и Эйнар ловко перекинул его себе на колени. Он запел песню об осени. Прошли праздники урожая, и ей пора возвращаться в родительский дом, к своей темной реке, текущей в глухом лесу, где до середины зимы она будет трепать лен и думать о нем. Будет помнить она о его руках, о его словах и грустить от той сладкой боли, которая теперь в ее сердце. Прошли праздники урожая, ей пора возвращаться в родительский дом.

Девчонки подпевали Эйнару с такой искренностью, словно эта песня была про каждую из них. Инги-то знал, что песню сочинил Эйнар, но все остальные думали, что это новинка из Гётланда.

Наконец, закончив все дела, вернулась к костру Илма. Потрепав головы братьям – Вильке и Тойво, она села рядышком с Инги. Теперь Тойво и рудокопы запели грустную песню о лосенке. Набегавшаяся за день Илма, положив голову на плечо Инги, тихо подпевала, закрыв уставшие глаза и вложив ладошку в его руки. Инги перехватил взгляд Эйнара на Илму, и тот добродушно улыбнулся в ответ.

Нельзя сказать, что Инги отбил Илму у Эйнара, хотя именно тому повязала она первый свой платок в прошлогодние осенние праздники. Просто Эйнара любили все вокруг, и кто только не повязывал на вечеринках ему платков, так что это получилось как-то само собой. Но зимой, во время празднования йоля, когда, по гётскому обычаю, скальды рассказывают о старых временах, Илма разглядела Инги, вернее, расслышала его. Так что еще во время зимних праздников, когда в доме тесно от множества гостей, они оказались под одним одеялом, и она искусала ему шею, стараясь не закричать от его ласк.

Тут у костра появилась Салми, решительно раздвинула братьев и села рядом с Эйнаром, устало прикрыла глаза. Как видно, она тоже помогала женщинам в доме Гордой Илмы и во время работы подвязала тесемки рукавов выше локтей, теперь все парни косились на ее обнаженные руки. Инги, лишь на мгновение взглянув на нее, отвел глаза.

Лосенок из песни Тойво встретил синицу и спросил ее о потерянной маме, потом куницу, и спросил ее о том же. Инги старательно не смотрел в сторону Салми, наконец поднял взгляд и, пользуясь тем, что она сидела опустив ресницы, долго смотрел на нее. Тут уж Эйнар и его братья перехватили взгляд Инги, и он медленно опустил глаза.

Год назад Салми была еще очень дерганой девчонкой с безумно блестящими глазищами. Тогда Инги больше в шутку пытался прихватить ее в каждом темном углу и говорил ей злые глупости. Какая-то хищная уверенность внутри него знала, что Салми легко ему достанется. Поэтому он играл с ней в кошки-мышки. Она бледнела и краснела в его присутствии и бегала за ним как хвостик под общие издевательства все дни осенних праздников. Это случилось у них на этом же поле, прямо у костра. На йоль, в середину зимы, когда все принимают у себя девушек-адив^[83] и днем устраиваются смотрины, а вечерами жаркие игры в прядильнях, она не приехала погостить ни к ним, ни к их соседям, а отправилась с подругами в самые далекие поселения.

Инги так бы и забыл ее, но в дни весеннего солнцестояния, когда они вместе с родителями были на блинах в усадьбе Торда, случайно встретился с ней во дворе. Она стала совсем другой – повзрослела и превратилась в красавицу. И хотя они не перекинулись даже несколькими словами, он загорелся желанием снова с ней встретиться. Правда, сколько раз он ни заходил к Эйнару, увидеться с Салми так и не смог.

При этом Инги любил Младшую Илму, ждал встреч с ней, радовался ее радости, но с весенних праздников его постоянно тянуло к сестре Эйнара, и он мало что мог с этим поделать.

Лосенок из песни Тойво встретил лисенка, затем волчонка и спросил того о своей маме, но волчонок привел лосенка к своей матушке, на чем вопросы лосенка закончились. Всем было жалко потерявшегося лосенка, все снова и снова повторяли последние слова песни.

Салми подняла ресницы, посмотрела на Тойво, затем на других певцов. Движения ее были плавны и спокойны, темные брови над удлиненными серыми глазами весело морщились от удовольствия, когда голоса мальчишек выводили особенно жалостливые переливы. Инги пробежал глазами по ее сверкающим подвескам и украшениям на груди, скользнул к обручьям на обнаженных руках и опять опустил глаза на круг кострища, полный ярких углей.

Девушки затянули старую северную песню о том, как мастерит жена боевой стяг, и каждый ее стежок – как верный шаг и точный удар, и видит она судьбу знамени – либо оно принесет победу и славу вместе с гибелью, либо оставит жизнь, но принесет бесславие. Гадает жена, и стежок за стежком шьется знамя темными зимними вечерами. Сыновьям нужна слава отца, жене просто жизнь, и каждый ее стежок – как гадание и выбор судьбы.

Взгляд Инги следил, как язычки пламени перебегают по серым бревнам с красными прожилками, когда кто-то напротив стал палочкой подталкивать недогоревшие угли к середине кострища. Сквозь языки поднявшегося пламени Инги узнал руку и долго не поднимал глаз, с трепетом следя за ее движениями. Наконец его взгляд скользнул вверх по руке к поднятым до локтей рукавам, к наклонившимся вперед плечам, у которых, покачиваясь, блестели свисающие от висков подвески. Серебро задевало тесемки раскрытого из-за жара костра ворота ее рубахи, и там между краями отставшей от тела ткани отчетливо виделась тень между ее неожиданно полными грудями. Он смотрел на эту подвижную тень в раскрытом вырезе платья, не подымая ресниц, пока насмешливый подбородок ее не заставил посмотреть ей прямо в глаза. Они долго не отводили друг от друга взгляд.

* * *

Изрядно выпивший Альгис отошел от своего костра к устроенному на берегу ручья отхожему месту, домику над ямой с настилом, в котором тянулась длинная щель. Навстречу ему попался Туки, затягивающий на ходу тесемки на штанах, высоко подобрав при этом полы своей куртки из тонко выделанной кожи. Вепс, покачиваясь, остановился перед Альгисом и на смеси языков вадья и лопарей приветствовал прусса:

– Тере, тиррв! Говорят, твое путешествие закончено, всадник? Ты уже решил, куда направишься дальше?

Альгис удивился такому прямому вопросу.

– Не знаю, стоит ли это обсуждать, – Альгис заговорил на ливском языке. – Тем более я иду туда, откуда ты только вышел!

– Ах да! Давай-давай, я подожду у ручья, – вепс наконец справился с тесемками и оправил свою кожаную куртку.

Сделав свои дела, Альгис спустился к воде помыть руки. Вепс сидел на скамье у мостков и сразу заговорил, увидев его:

– Скули-ярл, когда мы нашли тебя в море, сказал, что для такого случая нужно много удачи!

– Или цель, чтобы двигаться дальше! – усмехнулся в ответ Альгис, вытирая ладони о подол рубахи.

– Все хотят жить, не у всех получается! Это точно удача. Судя по всему, у тебя ее хоть отбавляй!

– Может быть, – пожал плечами Альгис.

– Вот наш ярл и говорит, хорошо бы ты пошел с нами в поход на Алдейгью! – прямо сказал Туки.

– Это приглашение? Ты для этого отправился сюда, к Хельги? Чтобы помочь мне принять нужное вам решение?

– И для этого тоже, – широко улыбнулся Туки.

Они двинулись обратно, к кострам. Альгис нашел свое место, где уже спало несколько неревцев, и уселся у едва тлеющих углей. Накинул на плечи плащ. Рядом устроился Туки, которому, казалось, ночной холод был нипочем. Альгис раздул огонь, подбросил дров.

– Послушай, дед мой Витовт рассказывал старую, ливскую быль, – сказал Альгис. – Жил-был один очень удачливый рыбак, а его сосед был очень удачливым охотником, и жили они дружно, встречаясь на песчаных дюнах между лесом и морем. Все соседи говорили, что нет лучше этих двоих в своем деле. Все шло хорошо, но решили они поделиться удачей друг с другом. Рыбак пригласил охотника порыбачить, только рыба не захотела ловиться в тот день, охотник посмеялся над рыбаком и на другой день пригласил рыбака поохотиться, но и зверь не захотел попадаться под их стрелы, и теперь рыбак посмеялся над охотником.

– Обычное дело – похвастаешься, и рыба не поймается, зверь не попадется, – пожал плечами Туки.

– Все гораздо хуже. Все последующие дни они так и не смогли ни рыбу поймать, ни зверя добыть!

– А порознь получалось? Возможно, желая друг другу понравиться, они слишком старательно объясняли, почему не выходит. А ведь не стоит слишком пристально вглядываться в то, что, скорее всего, от тебя не зависит.

– Ты проницательнее, чем кажешься, – кивнул Альгис. – Быть может, смысл этой сказки как раз в этом, хотя ливы заканчивали ее по-другому. Каждый посмеялся над приятелем, и когда после нескольких попыток они разошлись, к удивлению соседей, оба стали обычными людьми, которые, как и все, ходят на рыбалку или на охоту, но при этом не имеют той сказочной удачливости, которой обладали ранее! Как сказал дед, смысл сказки в том, что не стоит смеяться над неудачей другого – сам станешь неудачником.

– В твоих словах есть правда, – задумчиво проговорил Туки. – Удача – вещь таинственная. Только я не понимаю, зачем ты рассказал мне эту сказку, которую наши ливы с Аити-реки рассказывают по-другому.

– Если уж друзья лишили друг друга удачи, то чего мне ожидать от незнакомцев?

– В таком случае за знакомство! – проговорил Туки, поднимая кожаную флягу.

Альгис подставил свой рог, Туки налил ему браги, затем Альгис подержал рог Туки, пока тот наливал себе. Они подняли в приветствии свои руки, и оба выпили одновременно.

– Илма говорит, что сын Хельги настоящий нойда, умеющий понимать знаки времени, – сказал вдруг Туки.

– Мне хвалили его отца, про сына ничего не знаю.

– А я слушал сегодня Инги у костра старейшин. Он рассказывал о тебе, и, по его словам, твое появление здесь означает некое завершение. Хорошее завершение, – сказал Туки.

– Хорошее завершение – это то, что сулит начало? – спросил Альгис.

– Ну не смерть же, – рассмеялся Туки.

– Хельги о чем-то похожем мне говорил. Инги просто передал слова отца.

– Неважно, кто и что сказал. Важно принять приглашение и отправиться в новый путь с новыми попутчиками. Скули-ярл зовет тебя в свою дружину! Это очень почетное приглашение, он хорошо платит и держит свое слово, – еще раз повторил свое предложение Туки и опрокинул рог себе в глотку.

– Я подумаю, – ответил Альгис, глядя на все более пьянеющего Туки.

Туки выжал из опустевшей фляги всю брагу, тщательно деля остатки жидкости пополам.

– Давай, за совместное путешествие! – предложил Туки.

Альгис приподнял рог. Они выпили до дна, благо уже мало оставалось. Туки попробовал налить еще, но, поняв, что, сколько ни жми, толка не будет, стал шарить в поисках выпивки под покрывалами спящих неревцев, ничего не нашел и с трудом поднялся.

– Хозяйка здешних ветров Илма гадала мне на тебя, нам с тобой по пути и предстоит дальняя дорога, – проговорил он и нетвердой походкой двинулся меж костров.

Альгис остался, размышляя о предложении ярла. От большого молодежного костра доносилась песня о знамени. Просветы огня между спинами людей были похожи на раскаленные прожилки в углях. Альгис поднял глаза на нависающую над ним тьму.

* * *

Совсем опьяневший Туки далеко не ушел: он явно позабыл, где оставил свои вещи для ночевки, и теперь попытался улечься там, где, как ему показалось, лежали свободные шкуры. Оказалось, что под ними спят охотники со своими женами и дочерьми, невеликие ростом, но в большом количестве. Туки поднял одну шкуру, другую, обнаружил, что все места заняты, и вздохнул.

– Развелись тут, лесные людишки, – руотси уселся на бревно, горестно опустив голову на колени.

Рядом с ним, икая с перепоя, сел разбуженный охотник, хмуро оглядел похожего на гору гребца. Туки поднял голову, повернул лицо к охотнику и вздрогнул, увидев рядом с собой маленького лопаря со всклокоченными волосами…

– Пшел вон, малорослик! – пихнул он своего соседа.

Лопарь отшатнулся, встал и молча двинул в ухо Туки, который и сидя был вровень со стоящим лопарем. Туки отмахнулся длинной ручищей и опрокинул охотника через бревно. Тот, лежа, пнул Туки пяткой, но руотси поймал его ногу, перекинул, как куклу, поближе к углям, затем встал на четвереньки и, удерживая левой рукой на земле, стал молотить по лицу тяжеленным кулаком.

Тут на Туки толпой бросились мальчишки от молодежного костра, и на руотси посыпались удары, от которых тот в легком недоумении стал прикрываться, как от дождя. Но бездействовал Туки недолго – крутанулся по-звериному и снес тяжелыми ударами и Тойво, и Инги, и мальчишек помельче.

Альгис медленно встал от своего костра и пошел к дерущимся. Его наметанный глаз успел заметить, что Инги не слишком хорош в драке и подставляется под удары даже такого пьяного, как Туки. Следующим ударом верзила явно мог добить Инги, но тот, нырнув ему под руку, тычком головой в челюсть сбил вепса. Правая бровь Альгиса приподнялась от удивления – парень оказался проворнее, чем он ожидал!