Альгиса опередили двое неревцев, спавших у его костра, они раскидали толпу детей вадья, охотников и рудокопов. Тойво, брат Илмы, вступил в неумелый обмен ударами с одним из них. На втором повис Эйнар, а трое его братьев руками и ногами пытались свалить «стреноженного», но тот, не останавливаясь, продрался к Инги, который уже оказался верхом на Туки, и достал его ногой в ухо – голова Инги тряхнулась как мяч, и он отлетел в сторону. Как пришедший с неревцами, Альгис должен был бы драться на их стороне, но он был все-таки гостем Хельги…

Альгис отбросил лесных мальчишек и заорал на неревцев Гутхорма, рявкнул на морском языке Эйнару, чтобы тот остановил братьев, похватавших дровины. Вряд ли ему удалось бы остановить свалку, но в толпу драчунов ворвалась Гордая Илма, раздавая, как медведица, оплеухи направо и налево. Даже Альгис вздрогнул, когда она грозно предупредила его взглядом от лишних движений. Ее неожиданно твердый голос успокоил всех, кто был рядом. Прибежали другие женщины, молодежную потасовку загасили. Альгис наклонился над Туки – тот уже спал с улыбкой на лице.

* * *

Инги проснулся затемно. Огромное кострище еще светилось тусклым светом, вокруг спали люди. Слева, уткнувшись в плечо Инги, сопела Илма, почти с головой укрытая шкурой. Инги лежал на спине, положив опухшие кулаки на живот. С внутренней стороны губ болтались какие-то лохмотья, и язык раз за разом непроизвольно их вылизывал. Левый глаз совсем заплыл, Инги неловко было смотреть прямо перед собой, и видел он лишь те звезды, что горели над самой кромкой леса между вершинами лопарских куйвакс.

Вчера после драки, когда все утихомирились и Илма с девчонками обтирала мальчишкам ссадины, собрав всех драчунов вокруг себя, подсевший к ним Альгис завел, словно в шутку, так что было понятно только Инги, речи о рунах Ослушницы Отца древних песен^[84].

Инги, конечно, знал от Хельги о людях связи, тот рассказывал, что такие люди мало поддерживают взаимные торговые или дружеские дела в обычной жизни, каждый из них как бы в одиночку занимается познанием чего-либо так глубоко, насколько может, но при этом они слышат друг друга через реки и леса, словно находятся рядом. Один задумается о чем-либо, а другой остановится и подумает о том же. Именно так они откликаются на вызов времени, когда вдруг затевают священную игру, в которой решается будущее целых стран и народов.

Весть о начале такой игры проходит, как неожиданно замеченная строка в древнем сказании или полученное прорицание. Простой человек и не обратит внимания на всего лишь слова, а люди связи вдруг снимаются с места и едут за многие дни пути, чтобы подробнее узнать мнение себе подобных. Хельги говорил Инги, что пока лишь ожидает – не получится ли из него истинный человек связи. Отец ждал, но не настаивал на вовлечение сына в древнюю игру. Да, Инги умел читать и древние и нынешние руны, да, он задумывался о прошлом и будущем, но кто знает, сможет ли он стать тем, кому можно рассказать и который сможет услышать.

Альгис же стал говорить с Инги так, словно тот уже один из них, сказал, что его зовет ярл Скули в дружину, но главное, он хочет найти в Хольмгарде Ахти, о котором ему рассказал Хельги. Альгис сказал, что старики слишком осторожны, а тайна требует смелости. Еще он предложил обучать Инги боевым навыкам, сказав, что голые руки и умение двигаться порой опаснее, чем руки с железом. Инги с пьяным воодушевлением ответил, что с радостью отправился бы в поход – когда еще в их глуши будет столько славных людей, к которым присоединиться мечтает любой парень!

Но теперь он лежал, смотрел на звезды и думал о том, как же он, сын бонда, оставит хозяйство? Кто будет помогать отцу? Кто выйдет с ним на охоту по первому снегу, кто станет заботиться о скоте, гонять волков от овец, кто начнет с ним шить лодку, которую тот наметил доделать зимой? С кем будет ставить силки и капканы на пушного зверя? Кто в конце зимы заготовит дрова на год вперед? С кем он будет ловить рыбу на весеннем ходе, кто будет пахать поле, сеять ячмень и рожь, рассаживать и подвязывать хмель, с кем поедет он за рудой, крицей и древесным углем? С кем прокует заготовки, с кем заготовит сено и, главное, с кем он будет встречать друзей и недругов? Только с трэллями-рабами да с вольноотпущенником Хотнегом и его сыновьями?

В темноте просвистели крыльями невидимые утки. Инги смотрел в темноту неба и молча прислушивался не то к лесу, не то к себе.

Где они – эти пути, на которых судьба не провалится, как на болоте с гати нога? Где дороги, на которых судьба не заснет дурным сном, как в зарослях багульника, и где тропы, на которых судьба, обманувшись в тумане, не затешется в невозвратные топи.

Когда они в такой же ранней предутренней темноте сидели с Эйнаром на реке, кто бы сказал, что спустя всего несколько дней он будет думать о том, уходить или нет из дома. Все казалось простым, лишь мысли о Салми беспокоили его тогда. А теперь звезды сверкали над кромкой леса совсем по-другому.

Вновь проснулся он уже в рассветных сумерках. Инги почувствовал какое-то движение и приподнял голову, оглядываясь.

Темный сильный зверь скользил бесшумно в тумане по серо-зеленой траве с юга. Его текучее движение лишь дрогнуло на мгновение, словно зверь почувствовал, что замечен, и, тут же прильнув к земле, он будто растворился в траве. Инги, уже готовый вскочить, проследил колеблющийся след в воздухе, тянущийся к главному дому Гордой Илмы, но тут дверь распахнулась, и на порог дома вышла сама хозяйка, топнула ногой, словно отпугивая лисицу, и, оглянувшись по сторонам, снова закрыла дверь.

Улегшись снова, Инги даже не успел обдумать, что такое увидел, как вновь уснул.

* * *

Утреннее солнце едва проглядывало сквозь дымку высоких облаков, освещая темные груды вещей, людей и жилищ. Старшие женщины и старухи, забыв свои вечные склоки и страхи по поводу сплетен, обид и сглаза, как-то тихо сговорившись, ушли все вместе к лесному роднику и соседствующему с ним камню-сейду^[85], чтобы совершить свои тайные женские обряды.

Мужчины, оставшиеся у костров, тихо разговаривали и созерцали тлеющие угли. Дети и собаки блуждали по огромному стойбищу, между сонными людьми, и скулили, не понимая, что происходит и почему вчерашнее веселье сменилось тишиной. Взрослые не объясняли им, что к вечеру будет происходить большое осеннее жертвоприношение. В ожидании перехода к зимнему Чужому времени все замерло и остановилось.

К полудню на стойбище к Гордой Илме зашли Гутхорм с сыном Оттаром, Хельги-годи, его напарник Торд и новый поселенец Грим с сыновьями Вигфусом и Офейгом. Эйнар тут же увел Оттара и сыновей Грима к молодежи, а старшие долго говорили со старейшинами родов. Так сюда, на берега Лауги и Лемо-йоги, пришли вести из большого мира.

Гутхорм рассказал многое из того, что слышал от купцов и узнал от хёвдинга Сигмунда. Заявил, что Сигмунд достойный человек и идет на Алдейгью защищать права дочери Хергейра, убитого три года назад. Добавил, что Сигмунду нужны люди в этом деле.

Ответа не последовало, так как не было здесь, кроме Хельги, людей, которые ходили бы с Сигмундом в походы, пировали с ним после побед и делили с ним удачу.

Хельги, видя, что старейшины и соседи помалкивают, перевел разговор на нового поселенца и попросил Гутхорма представить его. Херсир, разочарованный молчанием старейшин, представил переселенца совсем кратко:

– Его зовут Грим, он гёт из Восточного Гётланда. Дальше он расскажет сам.

Грим, крепкий мужчина с темно-русыми волосами, вышел вперед и, заложив большие пальцы за ремень, простыми словами поведал о себе:

– Я жил у моря, где трудились мой отец, дед и прадед. Но на наших берегах становится все меньше порядка и уважения к старшим. Толпы молодежи, которые раньше стремились воевать с франками и островными англами, норовят теперь пограбить на берегах Восточного моря. У меня год назад викинги перебили большое стадо коров, да еще я не поладил с новым свейским херсиром, поэтому я не стал ждать, пока сожгут дом вместе с людьми в нем. Я оставил свои земли в опеку соседям и ушел за море, с купцами на остров Гутланд. Там мне и рассказали то ли правду, то ли небылицы о ваших краях. Мол, земля тут плодородная, растут дубы, липы и орехи, есть отличные луга для скота, хороший народ, чтущий законы и мир.

Присутствующие покивали головами про чтущих законы и мир – это он хорошо сказал. Грим, увидев поддержку, продолжил:

– В поездке по Лауге-реке я многое увидел: дубы и липы действительно тут растут, и луга вдоль реки отменные, так что за эту зиму приму решение, где поселиться. У меня трое мальчишек, двоих вы видели, малой остался с матерью, еще с ней два племянника и три племянницы, короче, три девки на выданье. И еще с ней тетки, сестры и работники. Одних только свиней привез штук тридцать, еще и овец. Сейчас это все у Гутхорма, в его усадьбе. Он предложил мне остаться на берегу, но я хочу пахать землю и поменьше видеть морских бродяг. Думаю, подальше от моря будет спокойней.

Услышав о девушках на выданье, да еще из Гётланда, соседи оживились, особенно Торд. Взглянул на Хельги, мол, давай найдем землю для этого человека. Хельги кивнул, соседским парням хорошие невесты нужны. Мужчины стали расспрашивать Грима о его умениях, предложили сесть, поднесли олу. Оказалось, что Грим продавал в Гётланде бочки, разного размера и назначения, которые сам умеет делать. Хельги тут же прикинул, что они с округи смогут вывозить по реке сыр, эль, деготь и все что угодно, и сказал окружающим, что обязательно надо выделить землю и уговорить Грима поселиться здесь, в округе.

Наконец дождались вернувшихся из леса женщин. Старшие среди них позвали Гутхорма и Хельги к широкой скатерти, усадили мужчин на подушки и шкуры. Садились старухи напротив, говорили неспешно, вынимали и раскладывали камни, гадая, обходили хёвдингов по кругу, пели тихие песни, возлагали руки им на плечи.

От женщин леса с размягченными лицами отошли Гутхорм и Хельги – гадание о будущем было благоприятным, слова успокаивающими, прикосновения и заговоры потушили все мысли и тревоги. Гутхорм мечтательно смотрел своими голубыми глазами поверх кромки леса, когда они подошли к костру, где сидел Инги с подростками. Тут Хельги остолбенел, увидев подбитые рожи встающих перед ними мальчишек, а Гутхорм просто заржал, опустив взгляд на их опухшие лица.

Хельги жестко спросил у сына, что произошло. Тот начал мямлить о том, что пришлось защищать лопаря от Туки, ну вот и получили от неревцев. Тут уж и Туки, и неревцы стали хвалить мальчишек за то, что заступились за охотника и дрались хорошо. Хельги продолжал хмуриться, но за сына вступился Оттар, сын Гутхорма:

– Не подерешься – не познакомишься! Ну, помахались, теперь вон бьёр вместе попивают.

– Да, похоже, они не держат зла друг на друга! – поддержал сына херсир и похлопал Инги по плечу. – Красивые такие дренги отправятся в дружину Сигмунда!

– С такими рожами не к Сигмунду отправляться, а к самим троллям^[86] на ужин! И те испугаются! – проворчал Хельги.

* * *

Когда воздух тронули ранние сумерки, в лесу застучали бубны-каунусы, протяжно загудели мунхарпы^[87]. Это мудрые нойды звали людей на большое осеннее жертвоприношение. Сегодня вместе со стариками и старухами, решившими еще до зимы уйти по своей воле, уйдет по жребию кто-нибудь из участников действа.

Потянулись на зов гости Гордой Илмы. Шли они по тропе в личинах из бересты и кожи, в вывернутых мехом наружу шубах, распевая древнюю песнь, перекликавшуюся с зовом из леса.

Тропа вывернула на большую поляну, где плясали за прогоревшим кострищем нойды. Сгрудилась толпа перед ними, тогда один нойда, позвякивая нашивками и колокольчиками, взял заготовленную бадью с водой и, произнося слово за словом, залил остатки костра. Зашипела вода, белый дым плотным столбом пошел вверх. Тут разгреб нойда золу ногой, поставил на черное пятно бадью вверх дном и установил сверху небольшой короб, переданный ему помощником.

Пришедшие, не переставая тихо петь, внимательно следили за движениями нойд. Люди пришли совершить плату за тайну времени, за несколько лет жизни вперед. Речь не о зиме, перед которой каждую осень приносилась жертва, на этот раз совершалось большое жертвоприношение, чтобы тьма будущего не взяла лишнего.

С просьбой о жизни взметнулись ввысь голоса. Пошел нойда вокруг погашенного костра, увлекая за собой пришедших, закручивая вокруг короба с жребиями и людей, и поляну, и лес, и небо над ними. Перед тайной смерти и жизни их предки когда-то выстроили обряд, который помогал им выжить столетиями в этом лесу, под этим небом, на этой земле.

Крутилась толпа, стучали арпы-колотушки по каунусам-бубнам, и пятки стучали о землю, в небо поднималась древняя песня. Ведущий-нойда схватил с кострища короб, перетряхнул его несколько раз, двинулся в обратном направлении, петляя между людьми. В коробе клацали темные и светлые клинья. Их мало, на всех пришедших не хватит, но тем, кто рискнет, светлый знак подарит удачу на годы вперед. Кого-то духи заставят выбрать темный знак; кто знает, сколько их там?

Пляшущие люди начали увязываться вслед за нойдой, струились друг за другом сквозь встречную толпу. Топот ног становился все сильней, короб звучал все громче, бубны били быстрей, и песня кричалась веселей.

Вдруг нойда обернулся и выставил короб на вытянутых руках идущим за ним людям. Многие шарахнулись в стороны, но один смело выхватил и предъявил знак. Вот и другие смельчаки радостно запрыгали, и следующие, и еще… От человека к человеку метался нойда с коробом, многие не решались, большинство, видя всеобщую радость, забыв о том, что есть и смертный знак, начали давиться, пытаясь заполучить удачу.

Но вот одна рука замерла, сжимая темный клин. Оборвалась песня. Несколько рук вытолкнули на загашенное кострище избранника в берестяной личине, по росту мальчишку, усадили его на бадью и набросили ему на голову светлую холстину.

Пошли в пляске нойды вокруг кострища, зазвучали опять слова юойгама, древнего языка камланий. Сделавшие свой выбор старики и старухи сели рядом с избранным на золу, сами закрыли себе лица платками. Вокруг неподвижных людей, расправляя веревки, засуетились участники действа – и вдруг бросились к ним. Захлестнули петли вокруг их шей, потянули с силой концы веревок в стороны. Один за другим сникали сидящие, задушенные силой десятков рук. Запели нойды над сникшими, еще сильней застучали арпы-колотушки по расписным бубнам.

Темнело, и темная толпа людей, сливаясь, все более походила на одного большого зверя. Стучали звучные бубны, гудели мунхарпы, взлетала к появившимся на небе звездам песня на забытом языке. Темный лес стоял неподвижно.

* * *

Когда-то Ивар, отец Хельги, был допущен старейшинами леса к такому ночному пиру после осеннего жертвоприношения, но ни он, ни его сын не участвовали в самом игрище, лишь дожидались, как свидетели, вечернего возлияния. Теперь Гутхорм-херсир сидел рядом с Хельги, молчал и посматривал на лица людей, выходящих из сумерек. Подле отцов были и сыновья, Оттар и Инги. Сын Хельги пытался высмотреть среди возвращающихся из леса знакомых, наконец, увидев Тойво и Гордую Илму, успокоился.

Скинув личины с окаменевших лиц, люди подсаживались к длинному костру, кивали друг другу, оглядывались в поисках родственников.

Девчонки разносили ковши с олу, вареные яйца и пироги с рыбой. Люди, отпивая из чаш, передавали их соседям. Вскоре зазвучали слова, поначалу тихо и робко, сложились в разговоры. Люди вернулись в мир людей.

Невдалеке от Инги уселся брат Илмы Тойво. Инги кивнул ему, тот отвернулся. Мышцы Тойво еще дрожали от мертвенной холодности, а ладони горели от веревки, которой душили избранных.

Мужчины передавали друг другу братины^[88] с олу, заедали хмельной напиток пирогами и, все больше оживляясь, заводили разговоры о будущем, о прошлом, о своих предках и погибших друзьях. Оцепенение после жертвоприношения прошло, люди оттаяли. Встали старухи и старики, разошлись по куйваксам, чтобы остаться наедине со своими мыслями, остальные участники действа уже веселились у теплого костра, спины их защищали косые навесы, шкуры и подушки, мрак ночи был отодвинут светом и теплом.

Вот уже мужчины принялись вспоминать случаи на охоте, и в этих рассказах все выглядело смешным и веселым, несмотря на отмороженные пальцы, рваные раны, сломанные кости и потерянных друзей. Глухой смех стал перекатываться вдоль костра.

Инги, глядя на языки пламени, на теплые лица людей, успокоился, но вдруг сообразил, что все это время не видит юного Вильки, который никогда не упускал возможности чем-нибудь перекусить. Инги смотрел и влево, и вправо, но непоседы Вильки не было видно. Бледное лицо Гордой Илмы насторожило его. Он позвал Тойво и спросил у него, где его брат, тот лишь пожал плечами. Ужас догадки пробил сердце Инги.

Кругом, за краями навесов, стоял черный лес, и оттуда, из окружающего мрака на людей смотрел сам Велс. Там все еще звучали бубны-каунусы, там в темноте нойды завершали свое действо.

Инги замер, прислушиваясь к себе, но не успел поймать мысль, как рядом с ним уселась Илма, ткнулась лбом в плечо. Весь день она готовила вечернее угощение, намывала посуду, готовила скатерти и подушки, только что разносила пироги, брагу и олу. Теперь ей хотелось просто спокойно посидеть рядом с любимым.

Инги не стал спрашивать ее про Вильку, укрыл своим плащом, сам прислушался к тому, о чем говорят Гутхорм и Хельги.

Они рассуждали о пути Сигмунда к Алдейгье и о том, как много препятствий придется преодолеть сыну конунга. Инги стал внимательным, запоминая названия далеких мест, попытался увязать свои обрывочные знания о большом мире с тем, что сейчас услышал. Даже переспросил отца о волоке на Соолане-реку^[89]