Гутхорм представил пришедших с ним людей. Хельги поприветствовал каждого, похлопал по плечу Оттара, порадовался красивому мечу на его поясе, перемолвился парой слов с будущим соседом Гримом, беженцем из Гётланда. Высоченный Туки, оказывается, помнил Хельги: виделись у конунга Хергейра и дроттнинг^[70] Исгерд в Алдейгьюборге. Давно это было. Хельги не помнил молодого вепса, но было приятно. Наконец он громко пригласил всех в дом.

* * *

Подавали сыр, тушеную капусту, пареную репу, затем жирную кашу с отварной гусятиной, свежей брусникой и овощами. Яблочный бьёр и темное вино из голубики разливали в чаши непрерывно. Когда все, изрядно выпив и поев с дороги, разделились, ведя отдельные речи, а иные отправились слоняться по двору, осматривать усадьбу, во двор вошла дочь Гордой Илмы в сопровождении своего брата Тойво. Парень остановился поговорить с ровесниками, а Младшая Илма, уворачиваясь от шутливых ручищ развеселых неревцев, проскочила к распахнутым дверям дома.

Здесь подвыпивший Инги перехватил ее, запыхавшуюся и слегка напуганную, затащил в темные сени, прижал к бревнам стены. Руки его горячо пронеслись по ее телу, делая и приятно, и больно, так что она, тронутая его напористостью, и смеялась, и пищала, пытаясь объяснить, зачем матушка ее прислала сюда.

Тут, когда Инги уже чуть ли не задирал ей юбки, дверь в сени отворилась, и на пороге, освещенный со спины, возник Альгис. Все трое на мгновение замерли. Илма ахнула и оттолкнула Инги, тот резко обернулся и, увидев Альгиса, смутился.

– Это дочь Гордой Илмы, – зачем-то сказал Инги. – Она из народа вадья.

– Вижу, что не рабыня, – понимающе сказал Альгис и обратился к Илме, коверкая морской язык под лесной: – Неушели все, что коварят гёты о твоем нароте, праавта?

– У нас не меньше сказок рассказывают о людях с янтарного берега, – отвечала, прикрыв ладошкой рот, Илма – на морском языке. Она сверкала глазками как бельчонок: то в сторону Инги, то на Альгиса.

Прусс, удивляясь хорошему языку и чистому голосу, с сомнением пробежал глазами по ее лесному платью.

– Не все, кто живет на янтарном берегу, знакомы с колдовством горючего камня… Но теперь я понимаю, откуда слава этих лесов, – улыбнулся Альгис, задержав взгляд на вырезе ее платья.

– Слава о калбингах, помощниках Диеваса, о силе Перкунаса и дарах Тримпса идет далеко впереди по лесам и рекам, даже мать моя сегодня шепталась со старухами о силе ваших жребиев.

Альгис выслушал речь Илмы, разинув рот от удивления. Мало того что она сразу поняла, из какого он племени, и что она говорила на чистом северном языке, так она еще знала имена богов его земли.

– Метать жребий – искусство, известное многим народам… Гёты тоже бросают руны и получают ответы… Но откуда ты знаешь имена наших богов?

– Так, одна бабка сказала… Вернее, мать, она почему-то весь день говорит о пруссе по имени Лось. Это, верно, ты… Я пришла пригласить тебя и других людей Гутхорма к нам на постой, а то у Хельги дом вряд ли вместит всех гостей.

– Жребий брошен, – поклонился ей Альгис.

Илма, хихикнув, прошмыгнула мимо него внутрь дома, схватив на ходу Инги за руку.

Скоро Инги и Илма повели часть гребцов на постой к гнезду Гордой Илмы. Это были воины из племен торма, виру и из ливов, то есть все из тех самых чуд^[71], преследователей, которых лесные лоппи-охотники веками боялись и ненавидели.

Но начиналось время большого перемирия для осеннего жертвоприношения. К тому же всех сдерживала и объединяла знатная семья племени вадья, которую возглавляла Гордая Илма.

Народ вадья – сами переселенцы – знали толк в мире, давно жили рядом с древними хозяевами этих лесов, так что западные соседи стали называть их самих тем именем, которым когда-то называли лесных охотников. Теперь вадья стали посредниками в торговле между лопарями и эстами, сами были не то эсты, не то лаппи, не то особый народ – уже не разберешь. Как всегда в таком союзе, важное значение имели так называемые лучшие люди, знатные семьи, к которым прислушивались и те, и другие. Гордая Илма унаследовала такое положение от своих предков, они же приняли пришедшего сюда много лет назад Ивара из Гётланда. Он мало того что был кузнецом, но также обладал способностью оговаривать и устанавливать ряд^[72] между людьми. Его сын Хельги оказался не менее способным в деле поддержания устроения и взаимного мира.

Этим вечером Гордая Илма была вся в заботах. Сегодня прибыли нерева, и в эти же дни с молодой луной начали толпами приходить соседи с округи. Гостей из племени вадья она селила и в свой дом, и в клети, и в кладовых, и на сеновале. Семьи лопарей сами строили навесы для ночлега и даже ставили свои островерхие куйваксы^[73]. Многие из них собирались остаться здесь на зиму, поэтому обустраивались всерьез, ставя зимние ко́ты^[74]. Место это было давно известно лесным людям своим торгом с неревой, затем тут появилась семья кузнеца, у которого всегда можно выменять на мех куницы хороший нож, наконечники для копий и стрел. Но главное – здесь обменивались новостями и проводили праздники, которые создавали единство людей этой земли.

* * *

В темном пространстве большого дома Хельги мерцал огонь, в земляном очаге краснели угли. Тени от рук, разливающих эль, дрожали на резных столбах и балках, за которыми была непроглядная тьма.

Старшие воины Гутхорма были большей частью хорошо знакомы хозяину дома. Со многими из них он бывал в молодости в викингских набегах, вместе терпели походную нужду и непогоду, вместе трудились на море и на суше. Теперь они стали успешными бондами, хорошо одетыми и вооруженными. Сейчас, потягивая в теплом доме эль из чаш и рогов, они вспоминали последние слова своих погибших друзей и удачные ответы в боевых перепалках. Как обычно у бондов, разговор быстро скатывался на хозяйственные дела, благо и Хельги был человеком, умеющим работать на земле и в кузнице, и его мнения и советы ценили.

Но вокруг, в темных углах, теснились женщины и работники, подростки и ребятня – все хотели услышать последние новости из большого мира. Разговор то и дело возвращался к рождениям, именам, свадьбам и договорам, а от них к смертям и поминкам, после чего переходил к наследству, имуществу, ссорам и снова к ловким ударам, ранениям и смертям, замыкая в застольной беседе земной круг жизни…

Хельги, по старому обычаю, сидел напротив Гутхорма, между ними светилась яма с углями, столы для еды давно убрали. Гутхорм был в красной рубахе с вышивкой, ворот расстегнут, под стриженой бородой ярко сверкала гривна, охватывающая крепкую шею. В руке у него покоился красивый турий рог с серебряным окладом.

В стороне от старших сын Гутхорма Оттар играл в тавлеи с сыновьями приезжего гёта, а около женской скамьи молодежь вела свои беседы, и среди приятного и успокаивающего гомона Хельги и Гутхорм могли тихо разговаривать о важном. Тринадцать лет назад они вместе ходили в свой последний большой поход по рекам Остервега, вплоть до Данпа, и далее за пороги в море и по нему на Миклагард, столицу державы ромеев. Тогда они уже не опекали молодого Сигмунда, как в первых походах, но были в ближней дружине молодого хёвдинга.

– Кто бы мог подумать, что через столько лет мы все вновь соберемся здесь, на Лауге.

– Последний раз я видел его лет десять назад, Сигмунду тогда было семнадцать лет, самый расцвет. Да и мы были еще бойцы что надо.

Гутхорм и Хельги переглянулись.

– О братьях моих что-нибудь слышал?

– Ничего. Наверное, все в порядке. Смерть – она быстро вести разносит.

– Ладно, хотел спросить тебя, – Хельги опустил глаза на спокойный огонь. – Хотел спросить: после прихода Сигмунда ты собирал ополчение, извещал, как положено, Эйстейна-конунга?

– Нет, – хмуро ответил Гутхорм. – Ты ведь знаешь, он не настоящий конунг Алдейгьи. Эйстейн захватил власть в стране без одобрения тинга, без согласия бондов. Единственное, что он правильно сделал, – это женился на Исгерд, вдове Хергейра, но женитьба на хозяйке земли не делает его истинным конунгом.

Хельги посмотрел на друга, снова опустил глаза на огонь.

– Если в стране правила соблюдаются по желанию, ты знаешь, чем это закончится, – проговорил Хельги. – Ну хорошо, а Ингигерд, дочь Хергейра, как тебе?

– Сыновей у Хергейра не было, значит, наследница дочь, и теперь ее права защищают Сигмунд, ее дядя, и Скули-ярл, ее воспитатель! Кто-то ведь должен был начать мстить за старика Хергейра, которого и мы с тобой выбирали!

– Да я не о том! – Хельги улыбнулся, глядя на простодушное лицо Гутхорма. – Все знают, что она замужем в Алаборге за Ульвкеллем, человеком Эйстейна! Ты, надеюсь, слышал про их свадьбу? Как она оказалась рядом с Сигмундом?

– Конечно, слышал, – вздохнул Гутхорм. – Но Скули-ярл говорит, что в Алаборге находится ее служанка, похожая на нее.

– Тогда еще вопрос, а самого Скули-ярла ты узнал?

Гутхорм удивленно взглянул на Хельги.

– Понимаешь, Ингигерд – девчонка, она за три года могла стать другой, поэтому не спрашиваю, узнал ли ты ее, но ярла-то ты помнишь?

Гутхорм почесал висок рукой, запястье сверкнуло серебром. Пожал плечами.

– Вот ты о чем! Не самозванцы ли они? Мне как-то не приходило это в голову. А ведь Сигмунд их тоже давно не видел!

– Вот-вот. Ты нарушаешь клятву верности, данную Эйстейну-конунгу, ради странных гостей из-за моря, а это может дорого стоить всем нам, всей округе! Поэтому и спрашиваю.

– Я плохо знал Скули-ярла. Он воевал под знаменами Хергейра в том большом походе и был моложе нас, а когда вытолкали отсюда Рорика и Хергейр был выбран конунгом Алдейгьи, то Скули стал ярлом Алаборга и уехал туда. С тех пор я с ним не встречался. Я точно не видел его лет десять, если не больше!

Хельги покачал головой в сомнениях. Гутхорм пересказал слова ярла: якобы с людьми Эйстейна, убийцей Хергейра, под Алаборгом бился не сам ярл Скули, а верный трэлль, переодетый в доспехи ярла. Этот трэлль погиб, а сам ярл вроде как лежал и болел во время битвы. Когда же войско ярла было разбито, Ингигерд, тогда еще совсем девчонка – тринадцать или четырнадцать лет ей было, – уволокла своего приемного отца в лес. Они выбрались тропами к доверенным людям ярла на Свери-эльф^[75]. Оттуда на лодье вышли в Аламери, затем на островах в Эйстрасалт нанялись на торговый корабль вэрингами^[76]. С купцами они проскочили мимо свейских морских охотников и пришли в Большой вик, так принесли злые вести об Исгерд ее брату.

Сигмунд, сын одного из последних конунгов Гётланда, воевал тогда с отрядом гётов на стороне Харальда Косматого, который пытался подчинить себе весь Норвег. Брат матери Ингигерд, как положено, с честью принял беглецов, но сразу отправиться сюда он не мог, так как дал слово Харальду. Наконец, год назад Харальд Косматый дал большую битву конунгам из западных фьордов и отпустил Сигмунда.

Хельги выслушал друга в молчании. Его заботило и нарушение клятвы, и подлинность ярла с его воспитанницей. Хёвдинги вдруг поняли, что в халле установилась тишина и все прислушиваются к их разговору.

– Ладно, норны решили так, а мы выпьем за то, чтобы возвращение сюда Скули-ярла и Ингигерд не обернулось большой резней! – Гутхорм поднял свой рог.

Хельги поднял руку с наполненным рогом.

– За мир!

* * *

Оттар проиграл сыновьям Грима в хнефатафл^[77] и шумно возмущался по этому поводу. Девчонки подтрунивали над проигравшим, а тот отсчитывал серебряные деньги для Офейга и Вигфуса.

Долго молчал Хельги, думая о своем, и опять завел речь об Ингигерд, дочери конунга Хергейра.

– Ей лет семнадцать, должно быть? Красавица?

– Ну, волосы и глаза ее не посветлели. Гётская, темная порода. Высокая, как парень. Играла на равных у нас на берегу в мяч с моими сыновьями, да и оружием владеет прилично. Чтобы встретиться с Сигмундом, ей пришлось вместе с ярлом многое пройти. Ты слышал о Хаврсфьорде? Наш Сигмунд был впередсмотрящим на корабле конунга! Большая честь.

– Да, да, – Хельги восхищенно мотнул головой. – Большая честь и большое дело. Будет о чем расспросить Сигмунда при встрече.

Гутхорм продолжил:

– Только после победы в этой битве Харальд отпустил Сигмунда, и тот смог собрать людей для похода в Остервег. Они прошли до Гутланда, оттуда к Курланду, далее мимо Эйсюслы и Хлюнскогар, пришли к нам, за Клюфанданес, здесь мы и встретились. Сам понимаешь, рассказать ему было что. Пили неделю, вспоминали не только его битву во Хаврсфьорде, но и наши приключения. Могли бы пить и дольше, но он сказал, что хочет идти на Алдейгью, чтобы отомстить за Хергейра и восстановить права своей племянницы. Он спросил совета, какой путь выбрать, и я посоветовал не идти через Новую реку^[78], прямиком, а обойти Алдейгью с юга, вначале по Лауге-реке, дальше через Ильмери и по Олхаве вниз.

– Хороший совет, – Хельги поднял рог с медом. – За Гутхорма, доброго советчика! На большой воде, как я понимаю, ему с Эйстейном не потягаться, у викингов около тридцати кораблей. А вот на реке да неожиданно – все возможно.

– Думаю, мы добавим ему людей, на волоках он договорится с вендами, с тем же Миронегом, все-таки тот ходил с нами на Миклагард, ну и подсоберет людей вокруг Хольмгарда. Кружным путем он придет к цели с гораздо большей силой, чем сейчас. Ну а дальше валькирии и Один-ас раздадут удачу.

Хельги и Гутхорм выпили за удачу. Хельги отер усы и спросил:

– Харальд, он ведь из Инглингов?

– Я не силен в родословных, – пожал плечами Гутхорм. – Но знаю, что его отцом был Хальвдан Черный, которого разрубили после смерти на части для придания удачи той земле, где он правил. А его дедом был Гудред, которого убил трэлль собственной жены – так она отомстила за смерть своего отца, Харальда Рыжебородого, которого прежде убил ее муж. Свое имя Харальд Косматый получил как раз в честь ее отца, а вот дальше я не помню.

– Харальд происходит из рода, потерявшего власть в Свеаланде, он из Инглингов, старых врагов гётов. Почему же он помогает нашему Сигмунду, сыну конунга гётов? – уточнил свой вопрос Хельги.

Гутхорм склонил голову, вспоминая все то, что слышал об этом.

– Харальду Косматому давно еще предсказывали большое будущее, даже моя жена говорила об этом. Теперь видно, что предсказание сбывается. Ведь он начал войну в возрасте десяти лет, а сейчас ему двадцать… или двадцать два, и он уже многое сделал, а теперь эта битва, про которую все говорят. Так что Эйстейн, убивший нашего Хергейра, недаром сбежал из своих земель, Вальдреса и Хадаланда^[79]. Вероятно, он уже тогда понял, что для него как конунга все кончено… Хотя жена Эйстейна была сестрой матери Харальда Косматого! Так что их сын Хальвдан – родственник самому Харальду!

– А говоришь, не силен в родословных! – восхитился Хельги.

– Это не я, а моя жена Ингрид, – Гутхорм опять шумно втянул воздух через дыру меж зубов.

– Женщины помнят больше нашего, – промолвил Хельги и помолчал некоторое время, глядя на извивы огня между углями. – Я так понимаю, что Эйстейн сбежал из своей страны как раз после смерти жены, так как Харальда больше ничего не сдерживало. Эйстейн скитался по морям и восемь лет грабил на море, пока не узнал, что у нашего Хергейра слабая дружина. Теперь в Алдейгье у него появилась крепкая опора. Это не нравится Харальду, вот почему он помогает Сигмунду – ему надо выбить отсюда Эйстейна-конунга!

– Вот оно в чем дело! – удивился Гутхорм. – Этого Харальда не зря зовут Косматым, в нем есть эта непреклонность йотунов^[80]. Значит, за Сигмундом большая сила?

Хельги пожал плечами.

– Думаю, его используют, а сил у него ровно столько, сколько есть. Этот Харальд Косматый действительно обладает прозорливостью настоящего конунга, или у него неплохие советники.

Хельги опять замолк, глядя на огонь. За морями шла большая игра. Видимо, не зря появился и человек связи. Мир делили конунги, как встарь, но происходило и нечто большее.

Со стороны дверей слышался женский смех – Звенка ловила свое короткое счастье с приезжими гребцами.

Голоса хёвдингов стали совсем тихими, они угадывали речь друг друга по губам. Хельги, сделав глоток хмельного меда, вдруг совсем шепотом произнес:

– Хотел тебя попросить быть сватом за сына моего Инги…

– Во как! Я надеялся свою дочку выдать за твоего парня. Или ты присмотрел кого-то познатнее в Алдейгье? – Гутхорм сощурил глаза. – Что за семья?

Хельги рассказал о дочери Гордой Илмы, о связях ее рода с соседями, о необходимости скрепить союз людей моря с народами леса. Гутхорм покачал головой, соглашаясь с другом – связи с местными родами надо укреплять, ну а для своей дочери он найдет жениха не хуже. При этом известии Оттар, сын Гутхорма, скривил презрительно лицо, но дружинники Гутхорма оживились в надежде на свадебный пир.

Сказав Гутхорму о сватовстве, Хельги вдруг задумался, когда же это он так решил. Или Гордая Илма решила все за него?

* * *

В старые времена люди определяли время для праздников по солнцу и луне. Год делился на четыре главных события – зимнее и летнее солнцестояния, весеннее и осеннее равноденствия. С новой луной после каждого из этих небесных изменений люди прерывали свои повседневные дела ради праздности и осмысления времени. Во время таких праздников они совершали жертвоприношения, не обязательно кровавые. Большинство жертвоприношений совершалось лишь возлиянием хмельного напитка на камни и возжиганием огня, но непременно сопровождалось словом и песней.

Жертвоприношение было древним способом разговора людей с будущим, с неумолимо надвигающейся неизвестностью. Конечно, весенний праздник отличался по настроению от осеннего, а зимний от летнего. Но в любом случае праздник солнечно-лунного перехода был важным событием для объединения людей и созидания совместного будущего.

В то время как Сигмунд собирал на Лауге-реке с помощью херсира Гутхорма ополченцев и заложников из сыновей местных хёвдингов для похода на Алдейгью, молодая луна указала местным людям приближение осеннего перехода и приуроченного к нему суйма^[81].

Поэтому, пока Гутхорм пировал со своей дружиной у Хельги, вокруг усадьбы Гордой Илмы тоже собирались многочисленные гости, ставили палатки и куйваксы, десятки костров горели возле ее усадьбы, а семьи лесных людей прибывали и прибывали, как и все последние дни.

Для пира и жертвоприношений жителями леса собиралось заранее приготовленное хмельное олу, и недавно подстреленная дичь, и иные гостинцы для общего пира. Охотники несли с собой добычу, скотоводы гнали коров и овец, так что в загоне Гордой Илмы было уже тесно. Сгрудившиеся животные грустно взирали на людей. Темный лес, казалось, тоже следил за освещенной кострами поляной. Летели искры, дымные столбы, сливаясь, поднимались высоко в звездное небо.

Скоро зима. Оттуда, из ясной и бесконечной бездны, к земле приблизит свой взгляд первозданный холод, от которого деревья растрескиваются до сердцевины и птицы замерзают на лету. Не каждый человек переживет это трудное время. Поэтому и веселье осенью с рябиновым привкусом.